Виктор Бердинских - Тайны русской души. Дневник гимназистки

Я не умею сказать ясно и хорошо. Но сама-то уж я понимаю, в чем тут дело…

Теперь – можно и почитать…

Звонят колокола. Вся ширь полей, вся радость солнца и все стремления ввысь слились в нем (колокольном звоне). Вспомнился полузабытый разговор (не помню – с кем) о том, что Храмы эти нужно разрушить – и только тогда можно будет проводить в затемненное сознание людей истинно христианские принципы. Я не знаю, когда это можно проводить, и не о том мне пришло в голову подумать. Ну, не будет Храмов – об этом я ничего не буду говорить, ничего и не думала. Но тогда – как мертвенно-пусты, как безмолвно-унылы будут неоглядные поля, широкие равнины, молчаливые прибрежные горы! Не будет души в них – души, говорящей в голубой тишине вечера и туманным утром такими властными и звучными голосами…

Мне кажется, что те, кто говорит о разрушении этих Храмов, с колоколен которых раздаются могучие, льющиеся в призрачную даль звуки, очень маловерны – совсем не думают о тех, кто слушает на широком просторе лугов этот звон. Конечно, не думают! Ведь они – в большинстве – признают за музыкой огромную роль в сфере моральной, большое значение (ее) для внутренней жизни и значительное воспитывающее влияние. Но разве они дадут деревне свои рояли, виолончели и прочее? То есть, конечно, дадут. Я хотела спросить: заменят ли все инструменты, все лучшие продукты современной инструментальной техники этот звучный вечерний звон? Едва ли…

Те усовершенствованные инструменты требуют, во-первых, солидного изучения, развития техники, известного комплекта оркестрового, (а) значит – многих исполнителей и некоторого количества свободного времени для желающих послушать. Да еще нужно пойти в определенное место… И потом – ведь они же требуют и известного образования в области музыки, несколько более утонченного воспринимающего аппарата. Тоже, значит, усовершенствованного. Далеко не каждый из интеллигентов даже умеет (это) понять и воспринять. (Между прочим: себя я не причисляю к числу «умеющих»…) А звон – эта старинная, примитивная музыка – как он нетребователен и прост! Для него не нужно специально построенной комнаты: он льется на широком просторе, он слышен за столько вдаль, за сколько может расслышать человеческое ухо. Для него не нужно свободного времени, к нему не надо идти: он сам придет – как светлый гость, проникнет в затворенные жилища, и его голос будет слышен, хотя бы и руки, и голова были заняты делом…

И как он могуч! Пусть он не в силах передать тончайших переживаний души – не надо этого! Но он умеет разогнать темные мысли, он умеет успокоить раздраженное сердце. И говорит он всем. Идет ли человек по дороге – несчастный или злой, с темными словами в неуимчивом сердце. А «заслышится звон переливный, этот благостный голос призывный…» – и нечувствительно исчезнут из души больные мысли. Задумается человек. О чем – он не сумеет сказать, да и не в этом дело! Факт тот, что на властные зовы колокольного звона отзовутся лучшие созвучные струны его души, и смутный ритм движенья вытеснит то дисгармонирующее, что бродило в ней еще так недавно… Зачем же лишать людей могучего обаяния музыки, хоть бы и примитивной?..

Литейщик Генрих313 недаром трудился над колоколом – и, умирая, о солнце и колокольном звоне бредил он:

– …Там, в вышине, звонят… Звонят колокола… И солнце… солнце всходит!.. Ночь долга…

Может быть, Гауптман недаром поставил (рядом) колокола и солнце, музыку и свет? Это – свет лучших движений души, вызываемых влиянием музыки…

Сегодня – понедельник. Вот уж две недели, как мы здесь…

Суматоха дорожная. Мимолетные встречи: надолго в памяти, думаю, останутся два мужских лица. Одно: некрасивое, смуглое, с резко очерченными скулами, открытое, молодое лицо – и ясные, хорошие, честные, светлые серые глаза. Другое: продолговатое (мама находит, что он похож на «ДонЖуанчика», а по-моему – совсем-совсем нет!), темноусое и с темной же бородкой, худое и бледное; необычайно ласковый и тихо-грустный взгляд красивых карих глаз; худые, нервные руки.

Их жены – я представляю их себе тоже ясно в эту минуту, но обычно-то я их не вспоминаю. У этого красивого господина – она (жена) уж очень злая и резкая, а у того – славненькая, только ее лицо – характернее, интереснее, и мне так понравился открытый и вместе – смотрящий точно куда-то дальше взгляд…

Да, еще лицо, и тоже мужское – красивое, смуглое. Глаза карие, с синеватым белком – и прекрасной формы, прямо классический нос. Откуда мог взяться в Вятской губернии этот классический нос – среди обыкновенных русских картофелин? Даже странно, но – тем более красиво…

К вечеру приехали мы домой. Утомленье дороги смутностью отозвалось в голове, расслабленностью – во всем теле…

Так давно не слыхала музыки, что сейчас села за фортепьяно. Огни «Прогресса» сквозь сеть пальмовых листьев и бананов скользнули по нотам, клавиатуре… Крупным золотисто– желтым тюлем упали на белые обои. В тишину, затканную золотом ниточек света, робко слетели робкие, неверные звуки нежного вальса Шопена…

Несколько светлых дней. В общей сложности часа три – в Александровском саду, с бессмертной гармонией осенней холодной ясности яркого голубого неба и зелено-бледных тополей, палевых и бронзово-желтых берез…

Вечер – у Зинаиды Александровны (Куклиной). Яркий, обычно смешливый, но с хорошим оттенком простоты обращенья. Освежающий вечер…

Потом – суматоха с приездом «дев», Катины хлопоты, у Зины (сестры) – отъезд Милицы (Лубягиной)…

И – мое переселение в залу. Оно было вчера (10 сентября). Отодвинули фортепьяно – к самой двери в коридор, а за ним поставили мою кровать – у стены с зеркалом. В углу осталась этажерка, и все мои книги теперь – на ней и на нижней полке углового столика. Очень рада: теперь выехала из той комнаты, где мои книги всегда подвергались опасности – нескромных взглядов и рук. Теперь, пока их убежище не открыто, эта опасность устранена…

У меня же стоит пальма, и за широкой спиной фортепьяно у меня очень уютно в этом углу, особенно – при огне, да еще когда тут же стоят два букета – и маков, и астр. Среди них есть циннии – темно-бордовые, удивительной бархатной красоты…

Остальное – завтра (12 сентября). Или может быть, сегодня – как придется…

Как много времени отнимает алгебра! Особенно – примеры. В тот день два часа сидели над квадратными уравнениями, а вчера – над арифметической прогрессией… Дело в том, что я хочу проходить с Зоей курс общеобразовательного 8-го класса, или, как они называют, «девятого», который – предполагается – даст право на аттестат зрелости. Не знаю, как это выйдет на деле, но вместе с Зойкой мы уже начали заниматься по вечерам.

Так что для моих занятий к реферату, который я всё еще не теряю надежды когда-нибудь написать, остается только день. Вот и сейчас – надо читать Белинского, уже девять (утра) било, а то потом – не поймаешь и хвостик времени…

Вчера (12 сентября) получила от Юдиных письмо: всё еще сидят в Петрограде…

Чувствовалось вчера достаточно скверно. Сегодня – лучше, но какой-то устаток остался…

Что-то: приехала ли Лида (Лазаренко)? Уже вторую неделю – жду, жду…

Что-то сон становится неважным. Ведь сердце у меня здорóво, а как ляжешь на левый бок, временами – точно до него прямо дотронешься. И такое странное чувство: не больно, а как будто сердце обнажено и при каждом биении соприкасается со стенками ли мешка или просто до простыни – не поймёшь. А потом забьется – словно двойной жизнью. И уж тут о сне нечего думать… Голова делается способной работать, и хочется, чтобы день настал и принес с собой целую корзину самых разнообразных дел. А день придет – и отступишь перед этим делом с сознанием полной беспомощности…

Зачем же я хочу тогда всей этой умственной работы? Ведь средства выполнения не соответствует желанью. Горько…

А когда-то так хотелось быть чем-нибудь, а не пошлой заурядностью. Мечты…

Господи, Господи! Сколько ужаса, сколько возмутительных выходок!.. Тысячу раз я уважаю Корнилова314, Савинкова315, Пуришкевича316, Карташёва. Карташёв уходит в отставку, так как «Правительство не выполнило своего обещания о составе честной коалиции». Милый «Карташик» – честная душа, светлая совесть!.. Я начинаю и теперь сомневаться в нравственной чистоте тех, кто подолгу остается у власти. А Керенский – какое-то немысленное дитя, так увлеченный своей игрушкой-властью, что ни за что не хочет уступить… Ах – «для блага Отечества»… «ради спасенья Родины!»… Зачем прикрываться мишурой громких фраз?!. Фу! Как тяжело!.. Мое золотое спокойствие, где ты?..