Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг
Вернемся к вопросу освящения. Кажется очевидным, что изображения могут стать объектами поклонения или творить чудеса без того освящения, которое воплощается в обрядах. Изображения, которые творят чудеса, двигают своими конечностями и головами и перемещаются с одного места на другое, делают это практически спонтанно.53 Освящение, по-видимому, играет незначительную роль в их одушевлении. Но в широком смысле все они освящаются – их переносят в святилища (часто специально построенные), омывают, умащают, коронуют или украшают гирляндами. Такое понимание освящения может показаться слишком широким, чтобы быть полезным, и многие из этих действий не предшествуют оживлению или действенности изображения; но такое видение помогает подчеркнуть преемственность между спонтанным действием и ритуальной практикой. Это правда, что, с одной стороны, живость образа (то есть восприятие его как одушевленного) провоцирует действие; в то время как, с другой стороны, ритуальная деятельность вызывает эту живость (то есть порождает его одушевленность). Может показаться, что это диаметральные противоположности, но оба вида деятельности являются симптомами реакции на потенциал образа: в первом случае на уже реализованный потенциал (освящение или акт почтения тогда обеспечивают ее продолжение); во втором случае на потенциал, который уже и всегда может быть реализован, но еще не активирован вовлечением бога, действующего через образ, который его представляет.
Освящение само по себе ничто. У него есть цель, масштаб; оно предусматривает. Его последствия имплицитны в нем. Оно может быть определено только с точки зрения того, как оно делает изображения эффективными. Это не означает, что именно освящение делает изображение эффективным или действенным на практике. Изображение может работать до освящения, но иначе, чем после церемоний и обрядов, которые мы в грубом приближении объединили в эту категорию. Ошибочное предположение о том, что изображения работают только после освящения, возникает, возможно, потому, что тогда их действенность кажется более этнографически интересной или эффектной. В чем же тогда заключается значение освящения для исследования, подобного этому, и как оно должно быть связано – если вообще связано – с ролью, которую играют реликвии, и с реакциями, которые они, в частности, могут вызвать?
Исследования Гадамера об онтологическом статусе произведений искусства в очередной раз оказываются полезными. Хотя нас интересуют не столько «произведения искусства», сколько изображения в целом, его наблюдения проистекают из его разграничения между естественными и искусственными знаками. Он подчеркивает, что произведение искусства (в отличие от природного символа) не обязано своим истинным значением такому институту, как освящение. «Его [произведения] значение не создается в первую очередь торжественным публичным актом освящения или открытия, в результате которого оно начинает функционировать по предназначению; скорее оно уже является обладателем значимой функции, будучи изобразительным или неизобразительным представлением, прежде чем вводится в функцию памятника».54[50] Хотя, как мы видели, освящение, безусловно, не просто придает изображению его назначение и хотя «значимость» – это слишком широкий термин, а «означающее» – слишком узкий, но важно, что Гадамер устанавливает хронологический и философский приоритет для статуса произведения искусства до освящения (и, с соответствующими поправками, любого фигуративного изображения). Его акцент на означающей функции репрезентации до того, как она будет освящена, имеет решающее значение для разрешения важнейшей проблемы, которая неизбежно возникает в любой дискуссии, где для изображений постулируется набор функций, выходящих за рамки их чисто материального статуса, и где мы имеем дело с реакциями, не основанными исключительно на визуальном или эстетическом восприятии качеств таких изображений. Есть ли какая-то разница между реакцией, скажем, на чудотворные изображения и на реликвии? Нельзя ли сказать, что с таким же успехом можно обсуждать реакцию на реликвии, как и реакцию на изображения? Нельзя ли утверждать, что люди реагируют ничуть не иначе, по крайней мере в каком-либо фундаментальном смысле, на изображение, которое, как считается, творит чудеса, чем на реликвию, которая делает то же самое? Те, кто ссылается на сходство, будут настаивать на том, что все изображения, в которые вставлены реликвии, работают только потому, что работает реликвия, и потому, что реликвия находилась в тесном контакте с тем, что считалось (или стало считаться) божественным. Точка зрения Гадамера еще больше проясняет различие между реликвией и изображением. Изображения работают по-особому именно потому, что они фигуративны. Вот почему кажущаяся сверхъестественной действенность изображений – это тема, отличная от действенности реликвий, хотя проблемы, очевидно, взаимосвязаны.
О роли реликвий в генезисе раннехристианских изображений много спорили, и Андре Грабар был главным выразителем точки зрения, что культ реликвий непосредственно обусловил возникновение культа изображений в VI веке.55 Какую бы сторону ни занять в этой дискуссии, теперь должно быть ясно, что происхождение фигуративных образов и их культа нельзя рассматривать исключительно в свете культа реликвий. Именно фигуративный аспект изображений отличает их от реликвий tout court; и, следовательно, реакции на то и другое должны основываться на этом фундаментальном различии в их онтологии. Возможно, это слишком очевидно, но это необходимо подчеркнуть из-за того, что предположение об идентичности «магических» качеств реликвий и изображений выдвигается слишком легко и часто. Действительно, практики освящения указывают на различия. Немногие реликвии, если таковые вообще имеются, нуждаются в освящении, чтобы сделать их эффективными; очень многие изображения нуждаются в этом – по крайней мере, для того, чтобы заставить их работать определенным образом. Это не означает, что изображения не работают на разных уровнях до освящения. Это просто подтверждение того, что в случае с реликвиями, так сказать, нет особого выбора в том, как они работают; в случае с изображениями – есть. Их действенность можно перенаправить или изменить, и эта возможность полностью зависит от их уникального онтологического статуса. Этот статус ни в коем случае не эквивалентен статусу реликвий, даже в тех немногих случаях,
