Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг
В одном из немногих исследований, посвященных теме народной реакции на изображения в определенный период, Сирил Манго описал широко распространенное в Византии убеждение в том, что языческие изображения оживлялись зловредными демонами – в отличие от неоплатоников четвертого века, которые верили, что они оживляются божественным присутствием, и от тех христианских писателей, которые подчеркивали их неодушевленность (хотя можно быть удивляться мотивам такого подчеркивания).42 В то же время статуям приписывали более широкий спектр полезных функций: они могли обнаруживать нецеломудренных мужчин и женщин, защищать от насекомых, предотвращать бедствия и вообще выполнять целый ряд благотворных функций.43 Они получали свои талисманные силы посредством обряда, известного как stoicheiosis, при котором определенные растительные и минеральные вещества или сосуды, наполненные симпатическими снадобьями, печати с надписями или благовония помещались в статую, чтобы заставить ее работать. Об этом обряде сообщает, например, писатель XI века Михаил Пселл, о котором Манго замечает, что «сам Пселл наполовину верил в эту чушь».44 Чушь это или нет, но мы сталкивались именно с этим явлением раньше, когда объект или субстанция вставляются в изображение или прикрепляются к нему, чтобы активировать его по симпатическому принципу. Сам Пселл вполне мог находиться под влиянием теургических практик, которые действовали таким же образом.45 Более того, не случайно – и поэтому мы вряд ли можем отмахнуться от всего этого как от чепухи, – что, хотя обряд, посредством которого статуя становилась талисманом, был известен как stoicheiosis, родственное ему слово stoicheion обычно использовалось в Византии для обозначения статуи, или, точнее, заколдованной статуи. В современном греческом stoicheio – слово, обозначающее призрак.46
рис. 30. Статуя-реликварий святой Веры (X век)
рис. 31. Голова-реликварий святой Евфросинии (XVII век)
В западном христианстве есть похожий феномен. Уже в четвертом веке для освящения церквей были необходимы реликвии. Классический случай связан с обретением мощей святых Гервасия и Протасия. Когда толпа кричала: «Освятите его по-римски!» – Амвросий быстро ответил: «Я сделаю это, если найду мощи».47 Но вот уже на протяжении более чем тысячи лет внутрь изображений помещают реликвии Христа, Богородицы или мощи святых. Многие из них были сделаны специально как вместилище для подобных реликвий: например, есть большие головы и руки-реликварии, в частности, Святой Веры в Конке (рис. 30; ср. рис. 31), а также многочисленные деревянные скульптуры с отделениями, в которые предполагалось поместить соответствующие реликвии, как в случае с деревянными изображениями Богородицы двенадцатого и тринадцатого веков, известными как “Богоматерь на престоле” (рис. 32). В большинстве алтарных изображений (и, конечно, в тех, которые достаточно общедоступны), внутри них самих или в их окладах и обрамлениях, есть место для реликвий конкретного святого (святых), связанного с ними или с часовнями, в которых они установлены.
Причина упоминания этого явления должна быть очевидна. Как помещение символа (symbolon) в изображение в ходе теургических обрядов, так и помещение реликвии в христианские изображения, по-видимому, зависят от фундаментального понимания особой эффективности вещества или объекта, который помещают в изображение и считают соответствующим тому, что оно представляет. Символ сопричастен сущностной природе бога и, таким образом, может заставить бога действовать через изображение; то же самое делает и реликвия. Все это, на основании материала, который мы пока что изложили, кажется предсказуемым. Но рассмотрим проблему, возникшую в связи с рассказом Гуго из Пуатье о пожаре в церкви Мадлен в Везеле где-то между 1160 и 1165 годами. Почитаемая деревянная статуя Пресвятой Девы вышла из огня невредимой, хотя и почерневшей. В итоге было принято решение ее почистить и отремонтировать. Когда она попала к реставратору, выяснилось, что
у статуи была потайная дверца между плечами. Услышав это, приор Жиль приказал отнести ее в ризницу. Он позвал Годфри, помощника приора, Жерваза – ризничего, Жерара – констебля, Мориса – помощника кантора и Ламберта – реставратора статуи. Потом он взял маленький нож и соскоблил краски… Наконец он взял небольшой железный молоточек и попытался уловить на слух то, что никто не мог обнаружить глазами. Услышав как бы звук дупла, он был счастлив, полон надежд и воодушевлен. Смело и благочестиво отворил он дверцу своими руками и нашел прядь волос Непорочной Девы… и частицу той же Марии, Богородицы, и одну из костей Иоанна Крестителя. Он также нашел кости блаженных апостолов Петра, Павла и Андрея в одной связке; также кусочек большого пальца святого Иакова… [следует необычайное количество других реликвий]. Более того, при каждой из вышеупомянутых реликвий были найдены отдельные записки, которые идентифицировали каждую из них.48
Итак, что заставило изображение работать; что дало ему чудодейственные силы? То, что в нем были мощи? Но об этом забыли. Долгое время никто не знал, что изображение служило реликварием. Было ли дело в чем-то другом, возможно, в очевидной древности или почитаемости изображения, или в его внешнем виде? Мы не можем быть уверены, тем более что оно, возможно, продолжало работать, так как все знали о его действенности, даже после того, как забыли о реликвиях. В таком случае, в конце концов, именно реликвии – что кажется наиболее правдоподобным – были главным источником эффективности.49 Но и здесь дело обстоит не так просто.
рис. 32. Моргановская Мадонна (XII век)
Когда Гомбрих описывал буддийские церемонии посвящения, он не придавал особого значения тому, что непосредственно перед изображением глаз внутрь статуи помещают реликвию Будды. Он настаивал на том, что «внедряя эти реликвии, монах как будто пытается легитимизировать всю процедуру»; в конце концов, «кульминация наступает, когда мастер рисует глаза».50 Исходя из теургических и христианских примеров, это не то, чего можно было бы ожидать, и
