Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг

Таким образом, может показаться, что наше обсуждение приняло удивительный и неожиданный оборот. Все началось с предположения, что действенность изображениям придавали освящение и (иногда) связанный с этим акт вложения реликвий; теперь мы приходим к выводу, что, строго говоря, это не так. Все изображения имеют означающую функцию, которая предшествует институционализации посредством освящения или любого другого действия или обряда. Но освящение играет центральную роль, потому что оно так часто сопровождает активацию образов и тем самым делает совершенно ясным потенциал всех образов. Изображения работают, потому что они освящены, но в то же время они работают до того, как их освятят. Они могут делать это по-разному и на разных уровнях, и реакция на них может зависеть, в первую очередь, от восприятия чисто эстетических качеств, а во вторую – от явно сверхъестественных. В любом случае феномен освящения полностью демонстрирует факт потенциала всех образов; он значимым образом активизирует этот потенциал и реализует его. Мы рассмотрели здесь освящение, потому что нам все еще нужно искать, в случае с изображениями вокруг нас, его современные эквиваленты.

Глава 6

Изображения и паломничество

На протяжении тысячелетий паломничества формировали группу практик, связанных с главными желаниями в жизни всех людей. «Паломничество», конечно, расплывчатый термин, охватывающий широкий спектр разрозненных явлений и практик, которые уже перестали быть нам знакомыми. Если мы вообще знаем их, то только в самом широком смысле – как дальние путешествия с целью навестить дорогих сердцу или знаменитых больных либо увидеть особые произведения искусства. Но паломнические явления когда-то были настолько распространены в хронологическом, географическом и культурном отношении, что мы не можем ни низводить их до уровня фольклора (как мы, возможно, склонны делать, рассматривая паломничество современной эпохи), ни рассматривать их просто как периферийные, своеобразные или невразумительные. Даже если эти практики в значительной степени вымерли, они не просто элемент прошлых космологий, настолько не имеющих отношения к настоящему, что они заслуживают изучения только из-за того, что интересны сами по себе, или из-за их места в культурной традиции, которая заканчивается на нас самих.1

В самой вдумчивой современной книге на английском языке по этому вопросу справедливо (хотя и несколько неуклюже) отмечается, что паломничеству «досталось общее пренебрежение к предельным и маргинальным явлениям социального процесса и культурной динамики со стороны тех, кто стремится либо к описанию упорядоченных институционализированных фактов, либо к установлению историчности престижных неповторяющихся событий».2 Но феномены паломничества не являются ни престижными, ни неповторимыми, и они повторяются в значительно схожих формах и паттернах. Во всяком случае, они парадигматичны. Они рассказывают нам о нас самих и о том, как мы справляемся с устремлениями и ожиданиями, которые, по нашему убеждению, невозможно осуществить полностью никакими средствами на земле, и они проливают свет на природу посреднической роли, которую мы отводим изображениям в процессе достижения этой реализации. Другими словами, они служат дальнейшим и еще более убедительным свидетельством всех поверий о том, как работают изображения и на что они способны.

Нет сомнений в том, что многие люди отправляются в паломничество из-за социального давления, потому что так положено делать, и потому что это предлагает удобные условия для отдыха и развлечений; но фундаментальную роль в каждом паломничестве играет элемент надежды. В центре каждого паломнического путешествия находится святыня. Часто на этом пути встречаются промежуточные святилища, но их функция состоит в том, чтобы ускорить пульс надежды и волнения, которые концентрируются, выражаются и реализуются в конечной святыне. Путешествия предпринимаются в ожидании физической и духовной пользы, каким бы слабым и подсознательным это ожидание ни было; или они могут предприниматься в попытке удовлетворить потребность в помощи, которую нельзя иначе получить на земле.3 Но цель может также заключаться в том, чтобы так или иначе возблагодарить за услышанные молитвы и полученные блага. В каждом случае главным объектом внимания оказывается святыня; и здесь, как и на каждом этапе этого сложного процесса выражения надежды, желания и благодарности, именно образ занимает центральное место, считается эффективным, и к нему относятся так, как если бы он сохранял эту эффективность вечно и трансцендентно. Мы отправляемся к картине или скульптуре; мы останавливаемся у них по пути; мы устанавливаем новые; и мы забираем копии и сувениры с собой. Эти образы творят чудеса и фиксируют их; они являются посредниками между нами и сверхъестественным; и они закрепляют в нашем сознании воспоминание о переживании. На каждом этапе образ незаменим, во всем его разнообразии. В святилище есть почитаемый образ, часто нерукотворный (он пришел с небес, он не был создан человеческими руками) или, по крайней мере, архаичный; иногда он новый; он всегда украшен. На этом пути встречаются более простые изображения, прикрепленные к столбам и деревьям; затем идут вотивные изображения, выражающие благодарность; и, наконец, сувениры, которые мы покупаем и увозим с собой. (Примеры каждой из этих форм приведены в иллюстрациях к этой и следующей главам.) Всякое определение паломничества, этого обширного и разнородного явления, обязано учитывать их все. Они составляют его сущность; без них оно слабо, терпит неудачу или представляет собой ничто. В ходе этой главы мы должны рассмотреть не только то, как работает центральное паломническое изображение и как его заставляют работать; как оно освящается и устанавливается в святилищах; но также и то, как работают второстепенные изображения – по-другому или аналогично, более эффективно или менее, и наконец, может ли степень их эффективности зависеть от их визуальной и физической связи с центральным образом или архетипом в святилище.

I

21 февраля 1519 года «город Регенсбург изгнал свою многочисленную и процветающую еврейскую общину, что он пытался сделать в течение некоторого времени. Синагога была стерта с лица земли, а еврейское кладбище разрушено. Рабочий, занимавшийся сносом синагоги, был тяжело ранен, но чудесным образом исцелился; это чудо побудило пожертвовать средства на строительство часовни на этом месте, посвященной Пресвятой Деве»4. Копия и без того чудесного изображения Мадонны, хранящегося в Старой капелле и приписываемого святому Луке, была привезена туда и установлена на мраморном алтаре.5 Альбрехту Альтдорферу тут же поручили сделать дополнительные копии (см. рис. 33, 77, 78). Кроме того, на колонне снаружи установили статую Богородицы работы Эрхарда Гейденрайха, автора скульптур в соборе (на большой гравюре Михаэля Остендорфера, посвященной этому событию [рис. 34], справа изображены заброшенные остатки некогда прекрасной синагоги).6 Уже в 1519 году более 50 000 человек пришли в Регенсбург к Schõne Maria[51], поскольку оба изображения начали творить новые чудеса:7

Например, одежда,