Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг
II
Важно отметить, что многие обряды освящения включают в себя последние этапы завершения изображения и воплощения его в жизнь. Пожалуй, даже более ярко, чем отверзание уст, взаимосвязь между посвящением и оживлением иллюстрируют обряды, которые включают в себя открывание глаз. Лучшим и наиболее полно задокументированным примером вполне может быть nētra pinkama («церемония глаз») буддистов Тхеравады на Цейлоне, когда рисуют глаза почти завершенной статуи Будды – тот самый акт, который ее оживляет.13
А вот что говорит о буддийских изображениях Рональд Нокс, англичанин, находившийся в плену на Цейлоне с 1660 по 1679 годы – в отрывке, который дает красноречивую параллель с Минуцием Феликсом, но тем не менее лишен враждебности или непонимания: «Прежде чем появятся глаза, это считается не богом, а куском обычного металла, и его швыряют по мастерской с таким же безразличием, как и все остальное… Когда формируются глаза, это уже бог».14 В своем рассказе о nētra pinkama Ричард Гомбрих отмечает, что «сам акт освящения указывает на то, что статуя оживает, поскольку он заключается просто [?] в рисовании глаз». Вывод применительно к неосвященным изображениям таков: «для фабричных изображений, таких как маленькие пластиковые Будды, продаваемые повсюду в киосках, или большой картонный Будда, не проводится никаких церемоний… Такие изображения, соответственно, менее священны и более чисто декоративны».15 Хотя соотношение между сакральностью и декоративностью здесь, возможно, несколько упрощено, ясно, что освящение знаменует сознательное повышение священного статуса изображения, так сказать, степени святости. Некоторые христианские изображения могут творить чудеса и без освящения, но их установке, скажем, в церквях, всегда предшествует ритуал освящения, как при переносе чудотворного образа с грязного уличного угла в сверкающий киот в специально построенной церкви или часовне. Освящение либо превращает изображение во вместилище священного, либо подтверждает уже присутствующую святость, публично возвеличивая ее.
В дополнение к тому, что ритуал nētra pinkama сам по себе интересен, из него вытекают по меньшей мере три дальнейших следствия для темы этой книги. Это один из самых характерных примеров, от китайских художников до Пигмалиона, веры в то, что последние штрихи к изображению каким-то образом оживляют его; он проясняет важность глаз в этом отношении; и он ярко иллюстрирует возможность заразительности, конечного следствия силы, проистекающей из того, что образ наполняется жизнью.
Церемония расценивается исполнителями как очень опасная, она окружена различными табу. Выполняет ее мастер, изготовивший статую. Предшествуют этому несколько часов церемоний, чтобы мастер убедился, что к нему не придет зло. Это зло… мыслится нечетко, но оно является результатом совершения ошибок в ритуале, нарушения табу или иного привлечения недоброжелательного внимания сверхъестественного существа, которое обычно передает зло через взгляд (bälma). В благоприятный момент мастер рисует глаза и остается один в закрытом храме со своими коллегами, а все остальные стоят подальше даже от входной двери. Более того, мастер не осмеливается смотреть статуе в лицо, а стоит к ней спиной и рисует боком или через плечо, глядя в зеркало, которое ловит взгляд оживляемого им образа. Как только раскрашивание закончено, взгляд самого мастера становится опасным. Затем его выводят с завязанными глазами, и повязка снимается с его глаз только тогда, когда его взгляд может упасть на что-то, что он затем символически разрушает ударом меча.16
Таким образом, мы имеем дело с ритуалом завершения, когда изображение оживляют, добавляя ту часть, которая наиболее ярко свидетельствует о жизни и качестве жизнеподобия, – глаза. Как у тайских, так и у камбоджийских буддистов заключительный этап церемонии освящения представлен родственным обрядом открывания глаз, во время которого зрачки прокалываются иглами. В индуистской церемонии освящения для совершения обряда открытия глаз, известного как nētra moksa, используется золотая игла.17 В случае кхмеров и многих других буддистов ритуал освящения прекрасно иллюстрирует связь между доделкой изображения путем наделения его глазами, его оживлением и той опасностью, которую это может за собой повлечь. Невольно вспоминаются многочисленные китайские сказки о легендарном Гу Кайчжи, который был известен тем, что в конце рисовал глаза драконов, чтобы оживить их.18 Чан-Сен-Ю просто не рисовал глаза своим драконам, опасаясь, что они улетят; но однажды, когда ему предложили это сделать, он нарисовал радужки: стены немедленно рухнули, а творения художника ожили и взлетели в облака.19 Вэй-Се тоже не решался завершать свои работы и не рисовал глаза: он боялся, что может увидеть, как фигуры оживают и выпрыгивают за пределы холста.20
Акт оживления чреват опасностью, поскольку глаза часто обладают особенно опасным взглядом. Но есть и другая причина для страха перед оживлением. Дело в том, что способность делать это может словно бы превосходить обычные человеческие возможности. Одушевление – последняя угроза художественного творчества. Я уже отмечал, что одной из причин мусульманской, а иногда и протестантской антипатии к созданию изображений является то, что создатель изображения присваивает себе творческие силы, которыми обладает только Бог. В день воскресения создателю изображений будет предложено вдохнуть жизнь в свои изображения, и его будут мучить до тех пор, пока ему это не удастся. Но в таком случае он осмеливается подражать божеству и должен страдать от последствий столь тщетной, в конечном счете, попытки. От этой судьбы не спастись.
Гомбрих обращает внимание на важный факт: сингальские монахи говорят, что вся церемония освящения – бессмыслица, которую стоит сохранять только потому, что это красивая традиция. «Многие миряне придерживаются той же точки зрения, и хотя они подчиняются приказам держаться подальше, они делают это равнодушно. Только мастер… кажется по-настоящему испуганным».21 Но отказ от обычного действия или кажущееся безразличие к нему не умаляют его психологического значения; во всяком случае, чем более эксплицитен отказ, тем менее убедительно отрицание его влияния на эмоциональные и когнитивные состояния, подразумеваемые реакциями на сам ритуал. В любом случае, факт остается фактом: церемония действительно сохраняется, и публика действительно держится поодаль. То, что люди не обязательно признаются в причинах, по которым они это делают, само по себе служит подтверждением силы этих практик. Только в том случае, если бы они вышли из употребления, можно было бы сказать, что чары рассеяны; но пока обычай сохраняется, он выступает и как симптом, и как подкрепление психологических состояний, которые мы, возможно, по какой-либо причине хотим отрицать, но от которых, в конце концов, нельзя избавиться. До тех пор, пока эти практики сохраняются, каждое отрицание их воздействия и каждое проявление частичного безразличия к ним тем более красноречиво и лишь подчеркивает
