Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг

Глава 5

Освящение: Придание изображениям силы

В Древнем Египте, как и в Вавилоне, Шумере и Ассирии, заключительный этап создания изображения бога – или человека, в случае мумий – состоял из обрядов омовения и отверзания уст. Этот обряд отождествлял изображение с божеством и наделял его жизнью этого божества (или, в случае мумий, человека). Это заключительный этап в создании изображения, поскольку он выполняется по мере нанесения последних штрихов на статую; но он также придает новый статус изображению, когда оно устанавливается в своем святилище или другом сакральном контексте. Как и все обряды освящения, это одновременно обряд завершения и инаугурации; по сути, он знаменует переход от неодушевленного предмета, созданного человеком, к предмету, наполненному жизнью. «В доме ремесленников, где они вылепили бога, – гласит вавилонский обряд, – ты должен подмести землю и окропить святой водой; для Эа, Мардука и Бога ты должен поставить три кадильницы с кипарисом в них; кунжутное вино ты должен возлить; Богу должен ты совершить омовение и отверзание уст»1.

Вавилонский обряд состоял по меньшей мере из десяти этапов: подметание земли, помазание, подношение, омовение и отверзание уст, каждение, окропление святой водой, возлияния, подношение трапезы, облачение в тонкое полотно и так далее. Египетский обряд включал большинство из них и некоторые дополнительные, таких как вручение царских регалий. Во всех этих обрядах об изображении говорится как о самом боге, «настолько полностью он поглощен своим символом», – говорит типичный комментатор вавилонских обрядов.2 Ему отверзают уста, предлагают пищу и обращают его глаза к солнечному свету. Хотя все эти элементы не обязательно присутствуют в каждом из сохранившихся ритуалов, функция обряда совершенно ясна.3 Он превращает рукотворный образ в сакральный и приглашает божественность «поселиться в нем». Так, в вавилонском обряде, после произнесения заклинания «Святой образ, искусство которого доведено до совершенства великим ритуалом», глаза открывают веточкой тамариска (предположительно, производится какая-то окончательная доработка глаз бога), и жрец произносит нараспев: «О ты, образ, рожденный из святого; Образ, который рожден на небесах»4. Он больше не обращается к земным создателям изображения, а скорее к «Нин-Ильду, могущественному плотнику небес». Затем жрец берет бога за руку и поет: «Нога, которая ступает, нога, которая ступает», и таким образом статуя переносится из мастерской в святилище и устанавливается там.5

I

Когда мы изучаем историю образов, мы изучаем историю освящения. По мере того, как мы умножаем примеры, вырисовывается следующая формула: освящение изображения заставляет его работать или, по крайней мере, приводит к изменению способа его работы. Но мы также видели случаи, когда объекты работали, в том или ином смысле, до освящения. Как же тогда нам определить освящение и его роль в создании эффективного образа? Несколько пунктов ясны. Освящение никогда не бывает пустой церемонией. Оно включает в себя, по крайней мере, один процесс – такой как омовение, помазание, венчание или благословение, – который приводит к предполагаемому изменению священного статуса изображения. По самой своей природе освящение – это ритуальный акт, а не просто церемониальный, даже если оно кажется простейшим действием. Обычно это явно физическое воздействие, но оно также может быть полностью вербальным. Словесные и литургические элементы никогда не отсутствуют полностью, и они часто оказывают решающее воздействие. Понятие освящения может быть полезно вспомнить даже в тех контекстах, которые больше не могут быть описаны как священные, и даже тогда, когда больше нельзя, в строгом антропологическом смысле, говорить об обряде.6

В случае argoi lithoi и других классов священных камней мы достаточно часто находим свидетельства украшения, омовения и помазания маслом.7 Более поздние авторы высмеивают и критикуют тех суеверных людей, которые, помимо прочих якобы иррациональных поступков, умащают камни на перекрестках и преклоняют перед ними колени.8 Можно предположить, что критика отражает реальную практику. Действительно, акты такого рода, по-видимому, глубоко и фундаментально связаны с культовым поклонением священным камням и наиболее рудиментарным формам антропоморфных образов. Этот процесс выходит за рамки простого «суеверия». Почти само собой разумеющимся является то, что такие изображения, по-видимому, моют и освящают перед тем, как установить их для почитания и поклонения. Среди множества возможных примеров типичен образ Артемиды Факелиты (Артемиды в вязанке хвороста). Ее истоки, как и спартанской Артемиды Лигодесмы, следует искать в опасном изображении Артемиды Таврической, который часто называют bretas, а однажды – xoanon9. Говорят, что это изображение было привезено Орестом в вязанке хвороста из Тиндариса на Сицилию. Там Орест вымыл его и освятил, и оно быстро стало центром культа.10 Тогда возникает следующий вопрос: обрабатывается ли камень или изображение таким образом потому, что они священны, или для того, чтобы сделать их священными? Такие действия, как помазание, омовение и украшение – это акты почтения, вдохновленные изображениями, которые уже в некотором смысле действуют, или это обряды освящения?

В своих резких нападках на языческих богов, высмеивая практику молиться их изображениям, Минуций Феликс саркастически намекнул на тот факт, что кусок дерева, камня или серебра может казаться богом: «Если камень или дерево или серебро не составляют бога, то когда же он делается им? Вот его отливают, обделывают, и высекают; это еще не бог; его спаивают свинцом, устраивают и воздвигают, и это еще не бог; вот его украшают, воздают ему почтение и молятся, – и он наконец, становится богом, когда уже человек захотел и посвятил его»11[47]. Но это только половина ответа. Важно проводить различие между найденными предметами (от метеоритных и кераунических камней до чудесных изображений, обнаруженных на деревьях или в земле) и изображениями, созданными специально для культовых контекстов. В первом случае предмет творит чудеса и свидетельствует о том, что он был наделен божественным началом до освящения. Освящение только подтверждает эти свойства, хотя иногда оно также может служить декларацией общественного статуса объекта. Но во втором случае, по-видимому, именно акт освящения наделяет изображение свойствами и силой, которые либо предназначены для него, либо впоследствии ему приписываются. И поэтому мы не можем отмахнуться от заявления Минуция Феликса как от простой полемической или апологетической фантазии. Это фактически изложение того, что, по всеобщему мнению, происходит и что на самом деле происходит, как только изображение освящается. Посредством надлежащих обрядов божество вселяется в кусок неодушевленной материи. Тогда он становится объектом, подходящим для поклонения и способным даровать помощь. «До своего ритуального оживления изображение не является подходящим объектом поклонения; впоследствии оно действительно становится одним из видимых тел бога» или вместилищем для этого бога.12 Именно это происходит в индуизме, на Западном