Арабо-израильский конфликт в ракурсе советской политики: достижения и потери (1950-е-1967 гг.) - Татьяна Всеволодовна Носенко
Израильское руководство резко отрицательно оценило перспективу Совещания глав правительств по Ближнему Востоку, а пресса даже не погнушалась уподобить возможное согласие на советские предложения с поражением Запада в прошлом в Мюнхене[48]. Вероятность того, что Израиль может стать разменной монетой в борьбе между Востоком и Западом за Ближний Восток, что его интересы могут быть ущемлены в советско-американской гонке за благосклонность арабских стран, отныне становилась одним из главных кошмаров всех израильских правительств. Когда летом 1959 г. стало известно о готовящемся обмене визитами между Н.С. Хрущевым и Д. Эйзенхауэром, Д. Бен-Гурион поспешил направиться с секретной миссией во Францию, куда должен был приехать в ходе европейского турне Д. Эйзенхауэр. Израильтянам нужно было донести до европейских руководителей точку зрения израильского правительства на коренные международные проблемы и заручиться их поддержкой в том, чтобы советско-американский саммит не стал прологом к сговору супердержав по Ближнему Востоку за спиной Израиля.
2.3. Особенности советского продвижения на Ближнем Востоке во второй половине 1950-х гг.
После принятия «доктрины Эйзенхауэра» определенно вырисовывается особое положение ближневосточного региона как арены американо-советского противостояния. Академик Е.М. Примаков в размышлениях о новом повороте американской ближневосточной политики высказывал мысль, что «доктрина Эйзенхауэра» по своему содержанию, по обстановке, в которой она появилась, и по событиям, последовавшим после ее провозглашения, была направлена, прежде всего, на нейтрализацию влияния насеровского Египта, считавшегося союзником СССР на Ближнем Востоке{296}. Действительно, популярность насеровских идей панарабизма вела к тому, что к власти в арабских странах приходили политики с антизападными, а в некоторых случаях прокоммунистическими настроениями. Это несло угрозу позициям традиционных арабских элит, которые в условиях холодной войны обращались к Западу для собственного спасения, нагнетая страхи перед коммунистической опасностью в масштабах всего региона. В Вашингтоне сознавали, что антизападные настроения арабов являются в первую очередь наследием колониальной эпохи и имеют мало отношения к коммунистической доктрине в ее советском варианте. Но именно на волне арабского радикального национализма происходило продвижение СССР в регионе, и именно сдерживание советского проникновения на Ближний Восток составляло суть американской политики.
Противоположность американского и советского взглядов на арабский национализм в его насеровском варианте была важным моментом в разворачивавшемся противостоянии сверхдержав. В американской интерпретации политика Насера преследовала исключительно личные амбициозные цели: «усечение», если не ликвидация Израиля, свержение правительств в Ливане, Иордании, Марокко, Тунисе, Ливии, Судане, Саудовской Аравии и т. д. и замена их своими марионетками из среды местных националистов, солидарных с египетским лидером. Его национализм, как полагали в Вашингтоне, не мог способствовать конструктивному и продуктивному объединению арабов{297}.
Советские вожди, критикуя Насера за его неприятие марксистко-ленинской теории классовой борьбы и построения общества на основе «научного социализма», очень положительно оценивали поставленную им задачу объединения арабов, считая, что совместные действия усилят противостояние общему внешнему врагу — колониализму{298}. В кризисных ситуациях 1957 г. и 1958 г. на Ближнем Востоке, возникших вследствие действий пронасеровских сил или близких им идеологически движений, как в случае антимонархического переворота в Ираке, уже отчетливо проявились советские намерения защищать «дружественные режимы от посягательств внешних сил империализма» и выстраивать таким образом свою сферу влияния в регионе.
Довольно наглядно это проявилось в первом постсуэцком кризисе на Ближнем Востоке летом 1957 г., начало которому положили неудавшиеся попытки антиправительственного переворота в Сирии, за которыми стояли американское посольство в Дамаске и агентура Центрального разведывательного управления[49]{299}. К началу сентября 1957 г. возросла напряженность на сирийско-турецкой границе, а также активность американских военно-морских сил в Восточном Средиземноморье.
Одна из главных причин кризисной ситуации состояла в том, что переход сотрудничества Сирии с СССР и странами Восточной Европы на новый уровень[50] воспринимался американцами в парадигме холодной войны как значительное усиление зависимости Сирии от советского блока. Тем более что советско-сирийские отношения не ограничивались расширением экономических связей, но распространялись и на военную область. В свете развертывания сотрудничества между ВМФ СССР и ВМС Сирии, когда, как заметил российский автор, на смену французам шли советские моряки{300}, переоборудование и модернизация порта Латакия силами специалистов из СССР и стран Восточной Европы в 1957 г. рассматривались как подготовка к созданию военной базы на сирийской территории. В обоснование американской позиции по событиям в Сирии Дж. Даллес указывал в беседе с А.А. Громыко[51], что соседние с Сирией страны испытывают чувство тревоги, которое разделяет правительство США{301}.
Советское правительство отреагировало на планы возвращения Сирии под западный патронаж традиционным дипломатическим способом, разослав 3 сентября 1957 г. ноты правительствам США, Великобритании и Франции о недопустимости подрывной деятельности и открытого вмешательства во внутренние дела арабских государств{302}. Турецкое правительство также было предупреждено, что участие в таком опасном по своим последствиям деле, как интервенция против Сирии, может навлечь на Турцию большие несчастья{303}. Помимо этого, к берегам Сирии был направлен отряд советских военных кораблей, а советские войска выдвинулись к границе с Турцией. Это повышение уровня угроз было продолжением советского активизма на ближневосточном направлении, начало которому было положено во время Суэцкого кризиса. Демонстрация возросших стратегических возможностей СССР также становилась характерной чертой советского реагирования в кризисной ситуации. 27 августа 1957 г. в советской печати было опубликовано сообщение ТАСС о проведении в Советском Союзе успешных испытаний межконтинентальной баллистической ракеты. 24 сентября ТАСС сообщило о проведении испытаний ядерных и водородных зарядов в рамках боевой подготовки Советской Армии и Военно-Морского Флота{304}.
В Вашингтоне, видимо, не ожидали такой резкой реакции. У Дж. Даллеса вызывали возмущение «быстрые и чудовищные меры» по захвату Сирии, советские маневры в Средиземном море, угрожающий тон советских сообщений о межконтинентальных ракетах. Ноту советского правительства он счел выдержанной в грубом и провокационном тоне{305}. Советская политика в сирийском кризисе, по оценкам американцев, поднимала на новый уровень холодную войну и создавала самую опасную ситуацию со времен Корейской войны.
Советское руководство считало своей победой вынужденное отступление США в сирийском кризисе. Обсуждение ближневосточных вопросов входило в практику советско-американских отношений, и это означало, что с Советским Союзом необходимо договариваться или, по крайней мере, вести переговоры о способах проведения политики на Ближнем Востоке. Это было тем более важно, что в постсуэцкий период ближневосточное направление считалось одним из главных в обеспечении безопасности СССР. Министр иностранных дел А.А. Громыко подчеркивал этот фактор в беседе с
