Как спрятать империю. Колонии, аннексии и военные базы США - Дэниел Иммервар

началась практика сегрегационной переписи населения, когда одних жителей включали в состав населения страны, а других отправляли в своего рода статистическое чистилище (позже эту методику стали применять к заморским территориям). В отчете о переписи 1890 г. нужно было добраться до страницы 963, если вы хотели узнать, что население всей страны, включая и ее коренных жителей, составляет 62 979 766 человек (этот показатель упоминался в середине абзаца и подавался как любопытные, но малозначительные сведения).

•••

Исключение коренных народов из переписи населения имело символическое значение, поддерживая иллюзию о том, что поселенцы осваивают необитаемые дикие просторы. Однако со статистической точки зрения все было куда менее значимо. В 1890 г. индейцы и коренные аляскинцы, загнанные на 963-ю страницу отчета, составляли лишь 0,57% жителей вследствие резкого сокращения коренного населения и взрывного роста численности белых американцев.

Однако в 1898 г. ситуация изменилась. Испанские колонии не были малонаселенными. Более того, плотность населения там была выше, чем в Соединенных Штатах. Да и сама численность населения впечатляла: по оценкам тогдашних специалистов, на Филиппинах, в Пуэрто-Рико и на Гуаме проживало около 8 млн человек. Это составляло свыше 10% населения США и лишь чуть-чуть не дотягивало до численности афроамериканцев (8,8 млн). К тому же многие тогда сильно сомневались в том, смогут ли англосаксы жить в тропиках, а значит, вытеснить когда-нибудь обитателей испанских островных колоний подобно коренным американцам.

Иными словами, речь шла об экспансии особого типа, которая напоминала провалившуюся концепцию Страны индейцев. Предполагался не захват земли с последующим заполнением ее поселенцами, а покорение местного населения и управление им. «Одно дело принимать к себе разрозненные сообщества белых или почти белых людей и предоставлять им гражданство, – формулировал этот подход один автор, – и совсем другое дело – поступать сходным образом с компактно проживающими и многочисленными темнокожими». Или, как менее вежливо выразился один скептически настроенный спикер палаты представителей конгресса, «у нас в стране и без того полно негров, чтобы покупать новых».

Однако оппоненты империи, подобные этому почтенному спикеру, мало что могли поделать с имперской лихорадкой, охватившей страну в 1898 г. Все как-то совпало: экономические неурядицы на родине, стремление заграбастать побольше заграничных колоний, крах Испании, ошеломляющий военно-морской триумф коммодора Дьюи. Конгрессмены-антиимпериалисты, которым десятилетиями удавалось успешно блокировать решения об экспансии в тропики, обнаружили, что почва у них под ногами зашаталась. Перед войной они добились единогласной поддержки конгрессом закона, не позволявшего Соединенным Штатам аннексировать Кубу. Теперь же, когда возобладали воинственные настроения, а американские войска физически находились в испанских колониях, антиимпериалистам оставалось лишь с немым изумлением наблюдать, как имперский каток движется мимо Кубы в сторону близлежащего Пуэрто-Рико, далекого Гуама и гигантских Филиппин.

Аннексия на этом не закончилась. Прорвав блокаду, экспансионисты воспользовались моментом, чтобы продавить давно буксовавший законопроект о присоединении Гавайев – островного королевства, чью экономику уже взяли под контроль американские плантаторы. Обычное в таких случаях нежелание включать в состав страны небелые народы (это был бы «пигмейский штат Союза», презрительно фыркала газетаChicago Herald) уже не могло устоять перед доводом о том, что коммодору Дьюи Гавайи нужны для получения контроля над Тихим океаном. «Мы должны взять Гавайи в интересах белой расы», – настаивал Рузвельт. Невзирая на протесты коренных гавайцев (более 38 000 которых подписали петицию против аннексии), Соединенные Штаты захватили острова.

В следующем, 1899 г. Соединенные Штаты аннексировали половину Самоа (еще одну тихоокеанскую крепость, которая давно вызывала у них интерес) и необитаемый остров Уэйк.

К тому моменту, когда отгремела стрельба и были подписаны необходимые договоры, Соединенные Штаты прибрали к рукам около 3000 островов, где проживало в общей сложности 8,5 млн человек. Если учитывать Аляску, заморская империя теперь почти сравнялась по площади с Соединенными Штатами образца 1784 г. и превосходила их по численности населения более чем вдвое.

•••

Неудивительно, что вокруг этого вопроса шли ожесточенные споры. В дни войны, в ходе проходивших в конгрессе дебатов о договоре с Испанией, во время напряженной президентской предвыборной кампании 1900 г. проблему империи обсуждали очень жарко.

По сути, все сводилось к трем вариантам – республиканству, белому господству и заморской экспансии. При этом страна могла придерживаться не более двух одновременно. В прошлом республиканство и белое господство совместно кроили границы страны – с немалой осторожностью. Однако поглощение небелых колоний разрушало эту практику.

Оппоненты империи сплотились вокруг фигуры Уильяма Дженнингса Брайана, который безуспешно выдвигался против Мак-Кинли в 1896 г., а в 1900-м повторил попытку. Брайан с неприкрытым восторгом обнажал противоречия между республиканством и империей. Неотъемлемые права личности, несправедливость взимания налогов с тех, кто не представлен в органах власти, – это были фундаментальные политические ценности американской республики. Но представьте себе, предупреждал Брайан, что произойдет, если Соединенные Штаты захватят колонии. Всякому, кто хочет вслух порассуждать о республиканских добродетелях (скажем, на праздновании Четвертого июля – Дня независимости США), придется хранить молчание, «иначе его разглагольствования подобьют к мятежу наших далеких подданных».

Этот аргумент многим казался убедительным, и Брайан собрал вокруг себя большую – пусть и разношерстную – коалицию антиимпериалистов. В нее вошли и афроамериканские политические активисты вроде Уильяма Дюбуа, и закоренелые сторонники превосходства белой расы вроде Бена Тиллмена, сенатора от Южной Каролины по кличке Вилы. Многие предприниматели (например, Эндрю Карнеги, предлагавший купить Филиппины за $20 млн, чтобы затем даровать им свободу) и лидеры профсоюзного движения (например, Сэмюэл Гомперс, президент Американской федерации труда – Конгресса производственных профсоюзов) влились в ряды сторонников этой идеологии. К ним присоединились также президенты Гарварда, Корнелла, Стэнфорда, Мичиганского и Северо-Западного университетов.

Но если вы создали империю, отказаться от нее трудно. Рузвельт был за нее, а за ним стояла основная часть политической элиты из числа республиканцев. Для многих это был не только вопрос экономических выгод, которые сулил Альфред Тайер Мэхэн. Они видели в заморской колонизации следующую стадию «Предопределенной судьбы»[23], еще одно поле для приложения сил новых Дэниелов Бунов страны. «Господь даровал нам эту тихоокеанскую империю, чтобы мы принесли в нее цивилизацию, – провозгласил сенатор Альберт Беверидж. – Нам предстоит подчинить себе сотню диких краев. Регионы, в которые прежде не проникали белые люди, надо исследовать. Девственные долины надо возделывать. Дремучие леса надо вырубать».

Империалисты предлагали иное решение. Они готовы были поступиться республиканскими идеями – по крайней мере, применительно к «отсталым расам». Рузвельт порицал тех, «кто упорно твердит о “свободе” и “согласии управляемых”, пытаясь оправдать свое нежелание играть настоящую мужскую роль». По его словам, «осуществление их доктрин неминуемо вынудило бы нас позволить апачам Аризоны