Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг

в случае с погребальными изображениями) и заканчивая разговором с ними и ожиданием, что они заговорят в ответ. Говорящее изображение, конечно, один из самых распространенных низкоуровневых компонентов при оценке эстетического успеха как картин, так и скульптур, точно так же, как в случае с глазами, которые, словно живые, поворачиваются к зрителю, где бы он ни стоял. Давайте кратко вспомним использование этой последней идеи в качестве глубокой метафоры всевидящего ока Божьего великим теологом XV века Николаем Кузанским. Предисловие к его трактату «О видении Бога» начинается с признания необходимости подходящего «подобия», и он ссылается на те картины, которые, кажется, смотрят на все вокруг:

Таких есть много, и прекрасных, – лучник на площади в Нюрнберге, картина превосходного живописца Рогира в брюссельской ратуше, другая в Кобленце в моей капелле св. Вероники, в бриксенском замке изображение ангела с оружием церкви и многие другие в разных местах. Но вам нужно для практического руководства такое изображение, которое можно было бы всегда видеть, и поэтому посылаю вам картину, какую смог достать, со всевидящим ликом. Назову ее иконой (iconam) Бога [ср. рис. 15]. Укрепите ее где-нибудь, скажем на северной стене, встаньте все на равном расстоянии от нее, вглядитесь – и каждый из вас убедится, что, с какого места на нее ни смотреть, она глядит как бы только на одного Тебя, и брату, стоящему на востоке, лик кажется глядящим на восток, стоящему на юге – на юг, на западе – на запад. Прежде всего вас должно будет удивить, как это может быть, что взгляд обращен на всех и на каждого: воображение стоящего на востоке никак не постигает, чтобы взгляд иконы был обращен еще и в другую сторону, восточную или южную. Потом пусть брат, стоявший на востоке, встанет на западе и увидит, что взор устремлен на него на западе так же, как раньше на востоке; зная, что сама икона неподвижна и неизменна, он удивится этому изменению неизменного взора. Даже если он будет переходить с востока на запад, не сводя глаз с иконы, он все равно увидит, что взгляд иконы переходит вместе с ним.11[30]

И вот, с необычайной дотошностью Николай Кузанский продолжает обсуждать эту особенность как будто бы всевидящей иконы.12

«Мне показалось, я увидел, как двигаются зрачки», – сказал житель шри-ланкийской деревни о статуе Богородицы возле церкви Святого Иакова в Мутвале. «Я не воображал. Я пытался увидеть. Трудно вообразить себе такую вещь». Местный торговец был уверен в своих словах, несмотря на скептицизм окружающих: «Я видел это, – сказал он, – я видел, как подмигнул глаз. – Какой глаз? – спросил я. – Поскольку я страдаю катарактой, я видел, как двигался только левый глаз. Но мои внуки видели, как двигались оба глаза».13 Каждый слышал о таких вещах.

рис. 15. Школа Яна ван Эйка, «Голова Христа» (XV век)

Таким образом, с одной стороны, практические следствия веры в контексте объекта низкого уровня; с другой, у Николая Кузанского, реакция на произведение искусства как метафора, но полностью укорененная в опыте. Художественное творение, как мы увидим, может стать чем-то угрожающе бóльшим, чем просто метафора силы и трансцендентальных возможностей божественного; но данный пассаж Николая Кузанского интересует нас, опять же, вот чем: каким образом то, что может показаться одновременно бытовым и в высшей степени традиционным суждением, придает иллюстрации полную и неотвратимую силу. Мы не можем отмахиваться от подобных суждений просто как от топоса низкоуровневой критики искусства.

Помимо их феноменологического резонанса, они укоренены настолько глубоко, что быстро переходят с уровня обычной критики или популярной реакции на уровень ожидания и веры в те самые явления, которые они как будто подразумевают. Для высокой критики отстраняться от тех аспектов поведения, убеждений и реакций, в отношении которых более простые люди откровенны, означает отрицать истины, на которых основаны клише, топосы и метафоры.

Глава 4

Миф об аниконизме

Существует глубокий и стойкий историографический миф, который позволяет нам проникнуть в один из самых глубоких аспектов отношения людей ко всем фигуративным изображениям. Это миф о том, что в определенных культурах, обычно монотеистических или примитивно чистых культурах, вообще нет изображений, или нет фигуративных изображений, или нет изображений божеств. Воздержание от изображения божеств иногда встречается, но в остальном понятие аниконизма совершенно несостоятельно. Оно затуманено неопределенностью и берет начало в путанице. Мы рассмотрим его более внимательно не только потому, что это проливает свет на корни нашей потребности в образах и нашего страха перед ними, но и потому, что это позволяет нам приблизиться к истокам.

Значение термина – и, следовательно, самого понятия – меняется от отсутствия образов tout court[31] до отсутствия фигуративных образов, а затем совершает явно произвольный скачок – к воздержанию от изображения того, что считается духовным. Таким образом, «аниконизм» начинает восприниматься как показатель степени «духовности» культуры. Вот преамбула к обсуждению проблемы одним из самых известных историков эстетических идей, изложенная в «Энциклопедии мирового искусства»: «Более одухотворенные религиозные концепции – в большинстве монотеистических религий – более или менее строго придерживаются аниконизма: чем строже аниконическое отношение, тем менее антропоморфна концепция божественности. [С другой стороны], различные формы политеизма остаются иконичными в высшей степени».1 Помимо априорных предположений о природе духовности, которыми чревато это утверждение, помимо отождествления духовности с монотеизмом и несмотря на оговорку, подразумеваемую в «более или менее строго придерживаться», ничто здесь не подтверждается историческими или этнографическими свидетельствами.2

I

Рассмотрим монотеистические религии: теологи и законотворцы могут выступать против фигуративных изображений, а канонические традиции упорствовать, но на практике строгости терпят неудачу. Конечно, это не просто практический вопрос. Несмотря на все запреты Библии, осуждения и оговорки Мишны, иудейские культуры, если уж на то пошло, «тяготели» к иконическому – от бессовестного воздвижения золотого тельца и всех остальных библейских изображений (идолопоклоннических или нет) до великолепного повествовательного и орнаментального декора III века в синагоге в Дура-Эвропос.3 Несмотря на порицания (иногда очень суровые) Мухаммеда и хадисов, в обоих основных течениях ислама, суннитском и шиитском, с самых ранних дней были самые различные изображения, как на многочисленных росписях дворца в Кусайр-Амре и в Самарре.4 Контраргумент, что антропоморфные образы были исключены только из священных (в отличие от светских) контекстов, здесь не сработает, поскольку импульс к изображению часто проникал и в эти священные контексты (как, например, в случае с Дура-Эвропос). Указывать на лица без черт на некоторых персидских миниатюрах и коврах означало бы указывать на страх оживления, а