Арабо-израильский конфликт в ракурсе советской политики: достижения и потери (1950-е-1967 гг.) - Татьяна Всеволодовна Носенко
В то же время 29–30 октября напряженность в венгерской столице несколько снизилась, происходил частичный отвод советских войск из Будапешта. В советском руководстве были разногласия по поводу способов решения венгерской проблемы, и только 31 октября по настоянию Хрущева Президиум ЦК КПСС[38] принял решение об операции «Вихрь» — вводе советского контингента войск на территорию Венгрии и вооруженном подавлении восстания. События на Ближнем Востоке сыграли определенную роль в этом решении, поскольку Н.С. Хрущев считал нападение на Египет первой фазой западной агрессии, за которой последует вторая — Венгрия{203}. Конечно, главная цель состояла в том, чтобы не допустить победы «контрреволюции и внедрения НАТО» в самый центр «социалистического лагеря», что, как указывал Хрущев, представляло бы угрозу не только для Чехословакии, Румынии, Югославии, но и для Советского Союза{204}. В течение нескольких дней Хрущев встречался с руководителями КНР, Польши, Чехословакии, Болгарии, Румынии, Югославии, чтобы убедиться в их солидарности с принятым решением. По воспоминаниям югославского дипломата, Хрущев принимал во внимание, что война в Египте лишает Запад моральных оснований осуждать советские действия в Венгрии{205}, но это соображение не было решающим для начала операции «Вихрь».
Прямой связи между этими двумя событиями все же не просматривается. Если соображения насчет стойкости перед лицом империалистического наступления (нельзя допустить, чтобы империалисты прибавили Венгрию к Египту, — говорил Хрущев{206}) и присутствовали в советской мотивации, то они занимали далеко не первое место. Подавление восстания в Венгрии и Суэцкая кампания разворачивались по автономным сценариям, хотя и оказывали психологическое воздействие на стороны в процессе принятия решений.
Другое дело, что использование советской армии для решения внешнеполитических задач в Восточной Европе вызывало на Западе опасения, что на Ближнем Востоке Москва также может осуществить тот или иной вариант военного вмешательства. Тем более что участие советских военных специалистов, в частности советской авиагруппы, в войне в Корее в 1950–1953 гг. было еще очень живо в памяти[39]. Хрущев в свойственной ему бесцеремонной манере не раз предупреждал в беседах с западными руководителями и дипломатами, что в Египет могут быть направлены добровольцы из СССР и стран Восточной Европы, которые умеют пользоваться поставляемым арабам оружием{207}. Британскому послу в Москве он говорил: «Война Египта против Британии будет священной войной, и если мой сын придет ко мне и спросит меня, должен ли он пойти добровольцем воевать против Британии, я скажу ему “да”»{208}.
В Каире «египетская улица» вообще требовала, чтобы «русские солдаты прибыли спасать Египет», что было характерно для арабов и в последующих войнах с Израилем{209}. Эти ожидания советского военного вмешательства вылились в распространение слухов о переправке из Советского Союза 40 тыс. мусульман-добровольцев и бомбардировках советской авиацией английской базы на Кипре{210}. ЦРУ предупреждало администрацию в Вашингтоне, что арабы в ответ на рекрутирование Израилем бойцов в Европе и Латинской Америке завуалировано угрожают, что будут набирать добровольцев за пределами арабского мира{211}. По-видимому, возможность прямого советского участия в военных действиях использовалась арабским руководством для оказания давления на американцев, чтобы вынудить их к более решительным шагам по прекращению интервенции на египетской территории.
Все эти факты способствовали формированию угрожающего имиджа Кремля. Один из известных советских арабистов в своих воспоминаниях много лет спустя высказывал предположения, что это были совсем не пустые угрозы. Он писал, что в связи с послевоенным сокращением вооруженных сил в Советском Союзе не знали, что делать с «демобилизованными героями Великой Отечественной войны», и «никто не сомневался, что в добровольцах повоевать “еще раз” недостатка не будет»{212}. Однако технические возможности для проведения таких операций в те годы отсутствовали. Советская армия не располагала военно-транспортными самолетами достаточной вместимости для срочной переброски больших контингентов войск{213}, а советское военно-морское присутствие в Средиземном море стало постоянным лишь во второй половине 1960-х гг.
Тем не менее представления о непредсказуемости действий СССР порождали самые невероятные предположения. Эйзенхауэр, например, интересовался, «не могли ли русские “подсунуть” египтянам несколько атомных бомб»{214}. В Вашингтоне обсуждалась возможность высадки советских войск в Сирии, хотя американцам было известно, что сирийские аэродромы для этого не подготовлены{215}. Нагнетали атмосферу слухи о больших партиях советского вооружения, в частности самолетов МИГ, поступающих в Сирию[40]{216}. Самое большое беспокойство вероятность советского вторжения вызывала у политического руководства Израиля, не исключавшего, что советское правительство может принять решение о бомбардировке израильских городов и аэродромов{217}.
Однако советское руководство вело себя сдержанно в вопросе возможности прямого участия в военных действиях. Известный эпизод с обращением сирийского президента Шукри Куватли[41] к Хрущеву и Жукову[42] с требованием об оказании Египту немедленной помощи, описанный М. Хейкалом и неоднократно цитировавшийся в работах по Суэцкому кризису, является ярким свидетельством настроя советского политического и военного руководства. Развернув перед сирийским президентом карту Ближнего Востока, Жуков задал ему вопрос, каким образом советская армия может помочь Египту: послав войска через Турцию, Иран в Сирию и Ирак и далее в Израиль, чтобы в конце концов атаковать британские и французские силы?{218} Сама абсурдность этого вопроса говорит о том, что у советского командования вряд ли имелись планы вторжения на Ближний Восток[43]{219}.
Советские военные не считали нужным направлять к побережью Египта военные корабли, ссылаясь на то, что это лишь усилит агрессивные действия Англии и Франции. В ответ на
