Модернизация vs. война. Человек на Балканах накануне и во время Балканских войн (1912-1913) - Рашид Рашатович Субаев

Каравелова, 3. Стоянова и И. Вазова. Ссылки на их произведения как один из главных катализаторов национальной активности болгар в еще порабощенных землях содержатся в воспоминаниях подавляющего большинства образованных македоно-одринских деятелей. Значение этих работ, по всей видимости, было настолько велико, что знакомство с ними являлось не менее обязательным для умеющих читать новообращенных членов Внутренней революционной организации в Македонии и Адрианопольском крае, чем знакомство с революционным уставом. Георги Попхристов, в частности, так вспоминал об этом: «Дали мне прочитать устав, выработанный в 1893 г. в Салониках первым революционным комитетом. Тогда же я прочитал биографию Невского, Ботева, «Под игом» Вазова и другие революционные брошюры»{119}. Таким образом, знакомство с опытом болгарских национальных революционеров 1860–1870-х гг. означало истинное введение в суть предстоящей революционной борьбы в Македонии и Фракии.

Сами испытавшие влияние болгарской революционной традиции, македоно-одринские руководители, по справедливому замечанию Хр. Силянова, стремились использовать болгарские революционные сочинения, песни Ботева и патриотическую поэзию и беллетристику И. Вазова в качестве главного инструмента своей агитации «для революционизирования македонской души»{120}. Здесь, однако, необходимо сделать небольшое пояснение. Указанные произведения становились инструментом не только революционной агитации, но и национальной, формируя в сознании македоно-одринского населения героический образ уже освобожденной Болгарии и пробуждая чувство общности судьбы с ней.

Лидерство среди революционной литературы занимал вышедший в свет практически одновременно с рождением ВМОРО эпохальный роман Ивана Вазова «Под игом», в котором детально воссоздавалась картина Болгарии и дух болгарского общества накануне Освобождения. Написанный простым и понятным языком, роман, тайно распространяемый молодыми революционерами, стал настоящим манифестом порабощенного болгарского населения в Македонии и Фракии. Симеон Радев следующим образом описывал его появление в юго-западной Македонии: «Другая книга появилась в Охриде и таинственно распространялась. Это были большие желтые листы, несшитые друг с другом. Потом я понял, что это были страницы из романа «Под игом», который впервые был опубликован в издававшемся Министерством просвещения «Сборнике народного творчества, науки и литературы». Эти листы, изветшавшие от чтения, переходили из рук в руки, как некая святыня. «Записки» Захария Стоянова проникли в Македонию позже. «Под игом» была первой болгарскои книгой, которая запалила революционный огонь там»{121}.

По замыслу революционных руководителей, сюжет романа И. Вазова, имевший так много общего с македонской действительностью конца XIX – начала XX вв., следовало донести до каждой болгарской семьи. Новообращенный член революционной организации Славейко Арсов вспоминал, что ему дали эту книгу, чтобы он прочитал ее вслух перед своими домашними{122}. В иных случаях книги просто раздавались посвященным в члены ВМОРО грамотным болгарским крестьянам и горожанам{123}. И подобная агитация имела ощутимый успех. О том, насколько популярен был роман Вазова, прочитанный или услышанный в пересказе, говорит тот факт, что различные высказывания его героев закрепились в лексиконе местного болгарского населения. Христо Куслев, в частности, вспоминал, что «по населению пошла фраза Боримечки “Майка му стара!”». «До этого такая фраза никогда даже не употреблялась в Македонии», — добавлял Хр. Куслев{124}.

Раздача литературы по освобождению Болгарии дополнялась и устными рассказами революционеров. Анастас Разбойников, в частности, вспоминал, как один из районных начальников ВМОРО в Адрианопольском крае Коста Калканджиев во время ночных агитаций долго рассказывал крестьянам «о восстании болгар в 1876 г., о турецких зверствах», «сравнивал положение болгарского народа с положением других народов, которые выступили против турок с оружием в руках»{125}. В подобном же духе агитация повсеместно велась и в Македонии.

Не получивший должного образования участник македоно-одринского движения Димитр Ташев вспоминал, что услышанные им вне школы рассказы «об Апрельском восстании, Бенковском и баташской резне» были для него «первыми уроками по болгарской истории», которые «пробудили патриотические чувства и настроили воинственно против турок»{126}. Национальная агитация в данном случае нашла почву, поскольку Ташев с самого детства был свидетелем борьбы крестьян его села за землю с пришлыми мухаджирами (мусульманскими беженцами) из Болгарии и бесчинств турецких соседей. Как он сам выразился, «материалов (личных наблюдений — Д.Л.) было предостаточно. Не хватало только искры, которая бы запалила огонь». Информация о славном революционном прошлом Болгарии и явилась, по его словам, той искрой, которая разожгла его «молодецкое рвение, часто приводившее к ссорам с турками-мухаджирами»{127}.

Точно так же более восприимчивыми к проповедям национальных активистов оказались те представители рядового болгарского населения, которым благодаря решительному росту в конце XIX – начале XX вв. уровня социальной мобильности удалось самостоятельно расширить представления об окружающей действительности, вывести их за рамки родного села, района или племени. Особая роль в этом плане принадлежала гурбетчийству (от араб, gurbet — заграница, уход на сезонные заработки, в основном в Константинополь или Болгарию), которое в последней четверти XIX в. приобрело в Македонии массовый характер. Ежегодно число отходников достигало 100 000 человек{128}. В некоторых районах западной Македонии гурбетчийством занималась большая часть мужского населения раятских сел. Из одной только небольшой Ресенской околии в 1890 г. розничной торговлей зеленью и овощами в Константинополе занимались 7000 болгарских крестьян{129}. По свидетельству ченического воеводы ВМОРО Сл. Арсова, от каждого села этой околии на заработок «на чужбину» отправлялось по 100 человек, так что в селе оставались лишь старики, дети и случайно вернувшиеся на отдых отходники — всего не более 20–30, в редких случаях около 100 мужчин. При этом от внимания Сл. Арсова не ускользнул крайне важный для нас факт того, что «в Ресенской околии, как и в других местах, начальное семя организации сеяли более сознательные жители, путешествующие по чужим краям»{130}.

Костурский учитель и активист ВМОРО Иван Нелчинов вспоминал: «Гурбетчийство позволило населению пробудиться и стать более состоятельным. Благодаря большой любознательности и тяге к просвещению, костурчане не только возвращались с гурбета в свои родные места с возросшим национальным самосознанием, но и с воодушевлением встречали организационных деятелей, которые посвящали их в революционную организацию». Вернувшееся с гурбета население, по словам Нелчинова, было намного более податливо к национальной агитации. Даже взрослые крестьяне приходили в школу, чтобы послушать «патриотические рассказы: биографию Невского, «Под игом» Ив. Вазова и пр.»{131}.

Данную закономерность отмечали и другие революционные активисты, причем не только применительно к экзархистам[1]. Так, Георгий Попхристов следующим образом объяснял причины быстрого приобщения болгар патриархистов села Неволяни в подведомственной ему Леринской казе к ВМОРО: «Крестьяне, хотя и были грекоманами, оказались более восприимчивыми [к революционной агитации], поскольку большинство из них работало садовниками в Константинополе»{132}.

Типичная история