Модернизация vs. война. Человек на Балканах накануне и во время Балканских войн (1912-1913) - Рашид Рашатович Субаев

македонского революционера описана в исповеди бывшего гурбетчии Деяна Димитрова, 1873 г. р., которому, как и многим другим детям его поколения, не довелось ходить в школу. В возрасте 17 лет Деян из своего родного села Лактинье в Охридской казе отправился на заработки в Варну. Чтобы ориентироваться в Болгарии и быть конкурентоспособным на рынке труда, пришлось осваивать грамоту и приобрести для этого букварь. Национальное воспитание для многих тогда начиналось именно с этой книги{133}. «Сам мало-помалу научился читать, стал прочитывать и некоторые книжки, бунтарские, о Стефане Карадже и др.», — вспоминает Деян свое первое знакомство с самой распространенной тогда болгарской литературой. Так, по его признанию, он сформировал для себя «идею» (освободительную идею — Д.77.){134}. К вступлению в Революционную организацию, о которой он узнал позже, он был уже готов.

Но и те гурбетчии, которым не удавалось соприкоснуться с болгарской революционной традицией прошлого, не могли не видеть поражающего контраста между свободной жизнью в Болгарии и даже в Константинополе с бесправным существованием болгарина в Македонии и Фракии. Первый председатель ЦК ВМОРО Христо Татарчев, проведший детство в Ресене в условиях постоянного албанского террора, когда с трепетом, по его словам, приходилось ожидать, вернется ли тот или иной «из наших» домой живым, так воспроизводил свои детские впечатления от первого посещения Болгарии: «Как только мы перешли границу в Кюстендиле, увидели свободную жизнь. Контраст с ужасным существованием по ту сторону границы еще более поразил мою детскую душу. Когда мы прибыли в Софию, в парке играла военная музыка, ночью люди свободно передвигались, свет и музыка в гостиницах. Я просто не мог надивиться, не мог поверить своим глазам, что такая свободная жизнь вообще возможна»{135}.

Подготовке успешного восприятия патриотической агитации и национальной программы освобождения и объединения болгарских земель мог способствовать и такой элемент этничности, как семейная память, передававшаяся от поколения к поколению. Эта семейная память, как правило, содержала в себе две константы — негативное отношение к турецкой действительности и представление о собственном славном прошлом. Для примера приведем два высказывания. П.Г. Ников (революционный деятель в Адрианопольском крае, родом из Бургасского округа, 1872 г. р.): «С самого рождения я был вскормлен на воспоминаниях и рассказах моих родителей и прадедов, которые, как и все наши соотечественники, пережили неописуемые издевательства, страдания и муки рабства за время пятивекового османского ига»{136}. Коце Ципушев (родом из Радовиша, 1877 г. р.): «В Радовишской околии, как и во всех болгарских краях, еще до моего рождения и в дни моего раннего детства, до того, как началась организованная повстанческая борьба, действовали отдельные небольшие четы под начальством воевод-гайдуков. Огромное впечатление на меня произвели подвиги и рассказы о деятельности наших народных гайдуков, защитников веры, чести и собственности… Они (рассказы о Филиппе-воеводе — Д.Л.) оставили в моей душе глубокие следы и чувство восторга и почтения к смелому болгарскому борцу»{137}.

Всего же, по наших подсчетам, ссылки на национальное воспитание в семье, на пример национальной твердости родителей как факторе, предопределившем выбор революционного пути, содержатся в воспоминаниях, по меньшей мере, 15–20% македоно-одринских деятелей. В большинстве случаев эти воспоминания касались осознанного участия родителей, имевших неплохое для своего времени образование, в церковной греко-болгарской борьбе и в антитурецком движении 1870-х гг. Имеются и такого рода свидетельства: «Я хотел пойти в школу, как другие дети, но мой отец, который не ходил в школу и был неграмотным, отвечал мне: “Ты не будешь ходить в эту школу, потому что она греческая. Мы бугары, и я отдам тебя в славянскую школу”»{138}. В данном случае мы можем говорить о проявлении совершенно определенного национального чувства, основанного на осознании своей этнической идентичности, со стороны неграмотных родителей, особенно при выборе ими школы для своих детей. И многочисленные подобные примеры содержатся не только в мемуарной литературе.

Семейная память дополнялась или, в случае ее отсутствия, компенсировалась опять же такими важными факторами, как непосредственные повседневные наблюдения за окружающей действительностью и негативный опыт контакта с чужаком. Предоставленный сам себе, не ходивший в школу и росший вообще без особого родительского надзора Алексо Стефанов вспоминал, что детство свое он проводил в постоянных драках с соседскими детьми. При этом он с наивной простотой отмечает: «Я не знал, что турки были господами райи, и дрался без различия и с турецкими, и с болгарскими детьми»{139}. Позже, судя по его воспоминаниям, непосредственный контакт с турецким окружением позволил Стефанову в полной мере ощутить чувство бесправия, социальной несправедливости, незащищенности. Раздражение и обиду порождали и наблюдения за поведением греков в Македонии. Говоря современным языком, пришло осознание «кризиса легитимности»{140}, максимально благоприятствовавшее восприятию национальной агитации с ее проповедью новой жизни{141}. Служба в Революционной организации позволила Стефанову найти выход для собственной обиды и фрустрации. «От турок, которые разорили нашу семью, впоследствии ни корня не осталось — всех перебили», — с удовлетворением вспоминал он{142}.

Следующим (после устной проповеди и распространения печатной продукции), и, возможно, наиболее эффективным, инструментом национальной агитации ВМОРО среди простого болгарского населения в Македонии и Фракии были песни, которые, судя по мемуарной литературе, являлись неотъемлемым атрибутом каждого революционного сельского собрания. Обычно они исполнялись хором после всех агитационных речей и дискуссий{143}. Тодор Александров так сообщал об этом: «В каждом селе мы пребывали 20–30 минут, чтобы отдохнуть. За это время воеводы успевали сделать некоторые организационные распоряжения, после чего мы пели некую патриотическую или, как их называют крестьяне, “народную” песню»{144}. По сохранившимся свидетельствам, содержание песен также было связано с недавним революционным прошлым Болгарии. Священник и деятель ВМОРО (1863 г. р.) Тома Николов, сообщал, что после Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Македонию наводнили сборники болгарских повстанческих и военных песен, которые люди заучивали наизусть. На свадьбах, праздниках и других народных торжествах можно было слышать песни «Руски цар един на земята», «Жив е той, жив е! Там на Балкана» («Хаджи Димитр» Хр. Ботева) и «Войници се записват на Софийско поле»{145}. Популярна была и песня Хр. Ботева о казне Басила Невского{146}:

О, майко моя, родино мила,

защо тъй жално,

тъй милно плачеш?

* * *

Плачи! Там близо край град София

стърчи, аз видях, черно бесило,

и твой един син, Българийо,

виси на него със страшна сила.

Поколение македонских и фракийских болгар, заставшее