Земельно-правовые отношения в Дагестане XV–XVII вв. - Арсен Расулович Магомедов
Обстоятельства же появления здесь Султана-Алибека, его социально-правовое положение и происхождение неясны, тем более, что его «лакаб» (Дурги-нуцал) и прозвище (Шамхал) указывают на два различных владетельных дома и не вызывают особого доверия. В тексте он называется «амиром области Андал» или «правителем андийцев». Через 15 лет, однако, он потерял Гумбет – автор (или редактор) текста, симпатизирующий Султан-Алибеку, причиной этого считает восстание его жителей, призвавших в правители Турлава б. Алихана и вручивших ему свой харадж. Всё дальнейшее описание представляет собою перечень благородных уступок Султан-Алибека и непомерно возрастающих требований Туралава, приведших к вынужденному убийству последнего.
Критическое рассмотрение этого материала позволяет придти к несколько иным выводам. Около середины XVII в. феодалу неизвестного происхождения Султану-Алибеку (возможно, самозванцу-авантюристу) удаётся захватить в свои руки северо-западную часть владений нуцальского дома. Можно предполагать, что этому способствовал кризис в столице Аварского ханства, начавшийся убийством хана Амир-Хамзы-нуцала и двух его сыновей 9.XI.1646 г. (есть основания полагать, что затем потомки Карагиши и Мухаммад-шамхала – обе ветви идут от Турарава Глупца – оттеснили от власти потомков Андуник-нуцала).[179] Завершение борьбы и переход к стабилизации закономерно должны были повлечь за собой и восстановление династической власти нуцалов на всей территории их прежних владений (включая и «удел Карагиши»).
Таким образом, на 16-м году правления Султана-Алибека в его пределах появляется князь с излюбленным династическим именем потомков Карагиши-Турлав (или Турував). Взимая ежегодно хараджи «из различных видов имущества, денег, произрастаемого и коров»,[180] Султан-Алибек, очевидно, не стяжал особой привязанности своих подданных: восстание жителей Гумбета (бактлулальцев)[181] очень способствовало возвращению Турлава с. Алихана в удел его предков.
Становится понятной покладистость Султана-Алибека: боясь повторения того же в Анди и Чечне, а также возможной военной помощи других нуцалов Турлаву, он уступил часть (Гумбет), дабы сохранить остальное (Анди и чеченские земли). Не менее понятна и неуступчивость Турлава: как законный представитель центральной власти и всего рода владетелей северо-западных земель, он желал восстановления своих прав в полном объеме – отсюда и его мероприятия (сбор хараджа на всей территории), и требования (отказа Султана-Алибека от власти) и уверенность в их проведении. Турлав при этом надеялся избежать прямого военного столкновения и добиться мирного ухода Султана-Алибека, но последний одержал верх над ним.
Если права собственности ветви Карагиши на земли Гумбета, Анди и Шубута можно определить как коллективное наследственное владение родственной группы – части владетельного княжеского дома нуцалов, то «права» Султана-Алибека больше напоминают власть «призванных» князей или феодальных узурпаторов. Поскольку любой вид собственности есть прежде всего форма присвоения, то в данном случае право на взимание хараджа опирается на то, что Султан-Алибек выполняет на захваченной территории функции государственной власти, сопряжённые с верховным правом её собственности «на всю территорию».
По нашему мнению, это тот случай, когда феодальная рента сливается с государственным налогом (во всяком случае, в тексте нет никаких указаний на выделение доли хараджа аварскому хану). Примечательно отсутствие ренты отработочной. Хотя власть Султана-Алибека опирается на внеэкономическое принуждение, но взимание им ежегодного хараджа отнюдь не было обычным грабежом и насилием: подати четко фиксированы, нет указаний на захват необходимого продукта и ущерб для производительных сил.
Следует, однако, отметить, что такая форма феодального присвоения, как правило, является начальной – далее неизбежно следует возникновение права личной (или корпоративной) феодальной собственности со всеми вытекающими отсюда последствиями – в случае с Султаном-Алибеком этому препятствует лишь короткий срок (15 лет) его правления.
При исследовании родословных нуцалов уже высказывалось предположение, что другие две ветви их дома, подобно потомкам Каракиши, также имели свои уделы[182] – имеющиеся сегодня материалы, однако, не проясняют этой версии.
Для середины XVII в., однако, уже есть письменные свидетельства 1) наличия в собственности отдельных членов нуцальского дома земельных участков (по видимому, пахотных); 2) обладания членами нуцальского дома (в т. ч. и неправящей его ветви) правом распоряжения землями, с которых поступает им харадж (юридически это оформлялось как полная собственность их на харадж с отдельных земель); 3) возникновение на этой основе условных поземельных прав служилых вассалов хана.
Известен акт об освобождении раба-мусульманина[183] его владелицей Ай-Меседу (дочерью погибшего в 1646 г. хана Амир-хамзы-нуцала) – за это, однако, она отобрала у него всю его движимую и недвижимую собственность, а также собранный урожай.[184] Оставляя в стороне социальные и моральные стороны этого акта, отметим, что существовала, следовательно, категория полной частной собственности на землю отдельных членов ханского рода. Заметно при этом, что последние не пренебрегали приобретением даже небольших участков-парцелл (вряд ли раб мог владеть значительной площадью).
Кроме того, в частном распоряжении членов нуцальского дома находились определённые территории, платящие харадж. Сохранился акт о продаже другой дочерью Амир-Хамза-нуцала, некоей Шамай «хараджа в 2 кумухских кайла на недвижимость» некой Нусалай. Публикатор документа отметил, что реальным объектом прав феодала была, конечно, земля, которая, однако, была в наследственном пользовании у крестьян, вносивших твердо фиксированную продуктовую ренту, причём феодал не мог ни увеличить ее произвольно, ни согнать пользователя с этой земли при условии аккуратной уплаты оброка – поэтому формально Шамай имела право полной частной собственности на харадж (вплоть до отчуждения его) – на самом же деле продается земля с крестьянами.[185] Полностью соглашаясь с этим, добавим лишь, что по нашему мнению право собственности феодала ограничено здесь правом распоряжения, прочем подать не имеет личного характера (т. е. плательщик считается лично свободным).
Вопросы о «праве феодала согнать крестьянина с парцеллы» или о «праве крестьянина уйти» интересны лишь в формально-юридическом плане. Реально-исторически они имеют мало смысла. Сгон крестьян с земли стал практиковаться феодальными владельцами лишь в период гибели феодального строя и перехода к первоначальному накоплению, и капиталистическому предпринимательству – Дагестан XVII в. был весьма далек от этого, а во всяком феодальном обществе земля без крестьянина имеет мало ценности. Здесь весьма уместно напомнить известное замечание Маркса: «Могущество феодальных господ, как и всяких вообще суверенов, определялось не размерами их ренты, а числом их подданных, а это последнее зависит от числа крестьян, ведущих самостоятельное хозяйство».[186] Все это гарантировало крестьянина от экспроприации.[187] Столь же очевидно, что лично-свободный человек имел юридическое право уйти. Однако это было сопряжено для него с потерей и собственности, и всяких социальных гарантий (т. к. он покидал и свою землю, и общину), а потому реально осуществлялось лишь в исключительном случае.
Вместе с тем массовый отток переселенцев в Карата, Ункратль, за Ботлих, в северные и восточные предгорья в течение всего XVI и (в меньшей степени) XVII в. показывает, что реальные
