Клеймо бандита - Любовь Попова

А? Так мы уже приехали?

Да, вот бы он посмеялся, если бы я тут вышла из машины хлопнув дверью.

На улице уже глубокая ночь и я опять кутаюсь в куртку и натягиваю капюшон. Особенно холодно после того жара, который настиг совсем недавно.

— Саныч, ты шоль? — старик в шапке ушанке и фуфайке светит в нас фонариком, и я жмусь к машине.

— Я, Серов, я. Как тут?

— Да все по-старому. Митрофановна только скопытилась. А у Алексея пятый пацан скоро будет. Как кролик, ей богу. Скоро школа только на них работать будет.

— Пусть рожают. Он мужик нормальный.

— Печь растопить?

— Давай. Мы только на ночь, завтра уедем.

— Понял, — теперь фонарик светит прямо на меня, а по медленному свисту я поняла, что ничего старик не понял. — Ну я пойду?

— Да иди уже, — машет рукой Захар, берет мою. И снова тащит. Как на аркане ей богу.

— Ты мне так, когда — нибудь руку оторвешь, — пытаюсь вырваться и хоть как — то осмотреться. Но Захар не отвечает. Открывает покосившиеся ворота, заходит внутрь и отпускает мою руку, только когда мы попадаем в сам дом.

И сказать, что я в шоке, это ничего не сказать. Я-то думала у нас бедно, а тут прям полная разруха. Окна хоть и застекленное, но покосившееся, а стены все черные, как после пожара. Стол, скамейки, все словно еще немного и развалиться.

А еще холод до костей пробирает. Могильный.

— Сейчас теплее будет, — не смотрит на меня Захар и словно из реальности выпадает, а я вдруг все понимаю. Не как старик, а по-настоящему.

— Ты жил здесь?

— Ага.

Опять это его «ага»

— Расскажи, — предлагаю я и сама ближе подхожу. Как к хищнику в клетку.

От него ласки не дождешься, так может моей на двоих хватит.

Захар снова дергается, когда руки под куртку сую и обнимаю его за талию.

Прижимаюсь всем телом, щекой и часто дышу, вдыхая его аромат, а не запах смерти, который так и витает в воздухе.

— Мать у меня была. Местная шлюха. Всем давала. Но мужиков ненавидела, кроме него. Отчима. Приходил, когда хотел, уходил когда хотел.

— Бил тебя?

— А как же.

— А я ведь любил ее. До последнего верил, что она измениться. Полюбит меня. А полюбила какого — то урода. А когда он ее в очередной раз избивал, я кинулся ее защищать. В итоге она же меня чуть не убила. Сука. Я тогда дом этот поджег и дверь изнутри закрыл. Со злости. Ненавидел их. И себя.

— Ты тоже горел в этом пожаре? — догадываюсь я.

— Да, меня спасли. Но я вину признал. За это впервые и сел.

— Зачем ты мне это говоришь? — Дрожу всем телом. Я не признала. Я не смогла. Наверное, Захар первый кому призналась в содеянном. — Зачем привез сюда.

Он снимает с меня свои руки. Поворачивается и выдает смотря сверху вниз.

— Люди, Соня, не меняются. Никогда. Мать твоя не измениться. И я тоже. Не строй воздушных замков, потому что потом погибнешь под грудой их обломков.

— Да ты философ, — выплевываю. — Но тогда и от меня не жди, что я буду терпеть других. Либо можешь убить меня прямо сейчас. Сожги, как свою мать.

На больное. Не красиво. Зато действенно.

Он хватает меня за шею. К стене толкает до боли в затылке ударяет. Вырываюсь, кричу, спастись пытаюсь, делая только хуже.

Душит так, что задыхаюсь.

Еще немного и умру, но все равно смотрю в его глаза, потемневшие от прилива адреналина.

Там столько боли.

Но даже не это меня так удивляет.

Там столько острого желания быть понятым, что я теряюсь.

Грудь пробивает нежностью к ребенку, которого не любили. А теперь любят. Я люблю.

Перестаю сопротивляться, царапать его руку, с которой уже кровь капает.

— Давай, давай, — хриплю. — Убей вторую женщину, которую любишь больше жизни.

— Заткнись! Заткнись, сука! Ты сама меня провоцируешь! Нахуя!

— Убьешь меня, убьешь себя. Помнишь, ты говорил?

Опускаю руки и закрываю глаза, отдаваясь в лапы своего палача. Рано или поздно он убьет меня. Почему бы и не сейчас?

— Люблю тебя, — признаюсь на последнем дыхании. А когда еще, как не сейчас? — Люблю тебя, Захар.

В глазах темнеет, и я проваливаюсь в пустоту, лечу по воздуху, слышу свое имя, но возвращаться не хочу, пока щеку не обжигает. Боль отрезвляет, и я открываю глаза. Вижу Захара. Красивый дьявол. Ненавижу его. И люблю...

— Повтори.

— Зачем с того света достал?

— Хрен я тебя туда отпущу. Повтори ещё раз, что ты мне сказала..

— Я люблю тебя.

Глава 31

Он закрывает глаза и молчит. Почти минуту. А потом так крепко стискивает меня в объятиях, что снова становится тяжело дышать.

Я уже хочу сказать об этом, но рот затыкает поцелуй.

Поцелуй — благодарность.

Поцелуй — откровение.

Я даже не думала, что он умеет целоваться вот так. Не надавливая, не требуя, не угрожая. Только лаская и умоляя. Меня как на волне подбрасывает. Нежность затапливает, тянет в области груди, заставляет раскрыть душу и просто падать в счастье, которое сейчас во мне.

Язык лижет мой, ласкает, просит, а я даю. Отвечаю на поцелуй, обнимая его за широкие плечи, задыхаясь вместе с ним, но не в силах оборвать этот момент, насколько он пронизан нежностью.

Важных слов не будет, он вряд ли скажет, что тоже меня любит. Захар вряд ли знает, что это такое, но его действия говорят о многом. Как он меня обнимает. Как целует. Как сходит с ума, опуская меня на холодный пол.

Дергает на мне одежду, впопыхах раздевается сам. Нащупывает щель, ставшую настолько влажной, что по телу прокатываются импульсы жара. Хотя задницу все равно холодит.

Захар продолжает красть воздух поцелуем, касаниями к обнаженной коже.

Переворачивает меня и насаживает на себя одним сильным толчком.

Мне не больно. Кажется, что мое тело словно ждало его. Внутренности выворачивает наизнанку, когда он оказывается глубоко внутри. Но не двигается, замирает и просто дышит мне в рот.

На его лице такая мука, что даже жалко его становится. Целую щеки, лоб, нос и снова шепчу:

— Люблю тебя. Люблю, люблю, люблю.

— Дура ты, — только и отвечает он. Вжимается лбом в мой. — Приговор себе подписала. Пожизненный. Проводит руками по талии, вниз. Ягодицы идеально ложатся в его большие ладони. Мычу ему в рот, не думая, где мы и кто мы, не думая о приговоре.

Сейчас важны только эмоции, переполняющие