Клеймо бандита - Любовь Попова

Холодно.

Отворачиваюсь и руками себя обнимаю, пока иду к деревянному окну. За ним падает снег, ложась тяжелыми хлопьями на землю, такими же тяжелыми как мои слезы.

Сзади слышится голос Захара.

Он занимается делами и уже часа полтора висит на телефоне.

Не лезу. Не знаю, что сказать.

— Ну и чего ты мерзнешь стоишь? — на плечи обрушивается тяжелая кожанка, в которой я утопаю. Запах желудок от удовольствия сводит. Как и осознание.

Опять грубо. Но опять нежность.

Не человек, а сплошное противоречие.

Это действует сильнее, чем объятия. Я не поворачиваюсь, но реву, дергая плечами. Слезы градом и их не остановить.

— Да не ной ты. Ее точно никто не насиловал.

Смешок вырывается сквозь слезы.

— Ей повезло больше чем мне, — говорю и слышу, как Захар закуривает. В больнице. Совсем уже? — Здесь нельзя курить.

— Здесь и находиться опасно для жизни. Того и гляди все развалиться. И чего это ей повезло. То, что мамаша ее любит? Так нахуй любовь такой матери не нужна.

— Любовь нужна. И я говорю про изнасилование. Ей повезло.

Молчит? Ответа не находит. Может ему стыдно?

Даже поворачиваю голову, чтобы убедиться в своей догадке, а встречаю такой тяжелый взгляд, что вздрагиваю от неожиданности.

— Отчим тебя насиловал?

— Он тут причем, я вообще — то о тебе!

— Я понял. Так что?

Ну вот. Я чего ждала? Извинений? От Абрамова? Он, наверное думает, что это вообще просто был грубый секс.

— Нет. Тоже трогал. Бил.

— Где он?

Улыбаться тянет.

— Убить его хочешь?

— Да. Так где он?

— А я его уже убила. Думаешь почему меня мать так ненавидит? Она никогда не относилась ко мне хорошо, но после его смерти как с цепи сорвалась. И это она еще всего не знает. Не знает, что сама ту аварию спровоцировала. Готова была умереть, только чтобы он скотина подох, — не знаю почему, но я сама чувствую ядовитую сладость каждого слова. Злорадство. Наверное, хочу, чтобы Захар понимал с кем связался.

Он хмыкает, словно чего — то подобного от меня и ждал.

Оставляет меня на несколько минут.

— Твои побудут здесь, потом их отвезут в Зеленогорск.

— В другую больницу?

— В съемную квартиру. Договор на год. За ними будут следить, чтобы не чудили.

— Я тебя не просила. И если ты считаешь, что я буду расплачиваться за них…

— Еще скажи, что тебе плевать. Погнали, — он убирает с моих плеч свою куртку и кидает в меня мою. Прямо в лицо. Хамло.

— Куда?

— Покажу тебе одно место.

Интрига. Но я оттаиваю, натягиваю рукава куртки и иду за ним, на ходу застегиваясь. Мысли попрощаться с мамой и сестрой у меня даже не возникает. Если Захар решил о них заботиться, волноваться не о чем. Он умеет заботиться о женщинах.

Тут конечно можно попереживать, что он сделает мать и сестру шлюхами, но что — то мне подсказывает, что мать против не будет, а сестру он не будет трогать еще три года.

Ужасно такое думать, но чем дальше, тем сильнее я врастаю в его существо и принимаю образ жизни.

Хотя, наверное, за меня говорит та восторженная дурочка, которая сейчас внутри меня летает бабочкой, восхищаясь своим мужчиной. И восхищалась еще в тот момент, когда его впервые увидела. Мозгов у нее совсем нет. Только чувства, которые потоком устремляются к Захару.

— Ну чего ты там тащишься? — бесится Захар, стягивая пальцами мое запястье и почти волоча по-старому линолеуму больницы. Тут кстати вообще ничего не изменилось, с тех пор как я тут после аварии лежала.

— Рассказывай.

Он заводит машину, а я смотрю в ночь и пытаюсь понять.

— Зачем это тебе?

— Мне похрен. Это тебе надо. Как это у вас баб. Поделиться, высказаться.

— А ты у нас такой спец по бабской психологии.

— Разумеется, я же сутенер.

Сутенер. Точно. И как я могла забыть об этом? Это невероятно злит! Хочется потребовать срочно сменить профессию или как минимум не общаться со всеми ними. Но разве я могу? Могу?

— Ты продолжишь тестировать их? Девушек? Будешь их трахать, а потом приходить ко мне и трахать меня? Так у нас все будет?!

Он молчит. Он снова молчит!

— Удобно отмалчиваться, да? А может ты просто трус? Трус, который не может признать собственной слабости? А может ты просто не сможешь оставаться верным!? Слабак!

Машина тормозит так резко, что я не успеваю сориентироваться, только чувствую, как лоб простреливает адской болью. Хватаюсь за него в поисках крови, но ее там нет. Но уверена, будет большой синяк!

— Ты специально это сделал!

— Конечно.

— Выпусти меня, я хочу выйти!

— Страх совсем смотрю потеряла, а еще два часа назад смотрела с такой щенячьей благодарностью, что аж тошнило.

— Ты просто не умеешь принимать благодарность, ты умеешь только брать, да и то силой!

Он хватает меня за волосы, задирает голову, обнажая шею. Делает больно, но я не боюсь его. Сейчас мне нужна эта боль, чтобы в себя прийти.

Меня трясет от эмоций, от боли душевной. Из-за матери, которая никогда не любила. Из-за Захара, для которого я непонятно кто.

— Кто я для тебя, а? Кто?

— Я вообще до встречи с тобой ни одну суку не насиловал, поняла меня?! И слабак я потому что другому тебя отдать не смог. И нам с тобой еще так прилетит за эту слабость, что мало не покажется.

Я открываю рот и закрываю., пытаясь переварить информацию. Не успеваю, потому что он в рот мой вгрызается злым поцелуем. Жалит. Наказывает. Доказывает.

Отрывается только когда я уже задыхаюсь, а между ног жжет пустота.

— Еще раз откроешь рот на эту тему, пожалеешь.

— Сильно? — руки сами тянутся к его небритым щекам. Мягко тут. Он даже дергается, словно не ожидал ласки. Смотрит волком, не доверяет. Наверное, никому. — Ну просто мне же нужно знать, чего ждать, если я скажу только одно.

Глажу его шею, лезу за ворот, чувствуя, как часто дышит. Дура дурой, но сама его целую, нежно касаясь губ и зеркалю его слова.

— Предашь меня убью тебя. А себя убивать не буду.

Еще язык надо показать.

— Сука, — усмехается он и наваливается сверху, стремительно затягивает в порочный омут, дергая замок куртки. Я же не остаюсь в долгу, залезая руками под футболку и нащупывая просто невероятно рельефное тело, царапая его ногтями и слыша приятные урчащие звуки удовольствия.

В этот момент с улицы загорается свет, а Захар роняет голову мне на полуголую грудь и рычит.

— Наказание какое-то. Не