Связанные - Мэри Калмз

олимпийский чемпион, его мозг находился в полном режиме полета; в его голове не было ни капли борьбы. Единственное, что он пытался сделать, - это обогнать меня, что было вполне вероятно, но я был не один. Мой временный напарник Эрик Пацци - шесть месяцев реабилитации, два за столом и четыре со мной - кружил по округе на нашем, надо сказать, довольно крутом «Понтиаке Файрберд» 1987 года, на капоте которого была нарисована настоящая птица. Следователи водили все, что было конфисковано, и поскольку я всегда первым садился за руль новых машин - я получил урок за рулем Гремлина несколько лет назад, - то пересел на «Жар-птицу».

Как только Логинов выскочил из туннеля, Пацци подрезал его, выехав на тротуар, и мой беглец врезался в машину и перелетел через капот. Он мог бы встать и побежать дальше - он явно был в отличной форме, - но в тот же миг мой напарник выскочил из машины, снова перебросил его через капот и повалил на землю. Я не видел, я сгорбился, пытаясь отдышаться, но услышал стук, когда Логинов соприкоснулся с бетоном, а затем звук застегивающихся пластиковых наручников.

– О чем ты, блядь, думал?

На мгновение мне показалось, что Пацци кричит на нашего беглеца, но голос был не его, и вопрос был адресован мне.

А затем раздался еще один вопль о том, какой я дурак. Громкие, громкие крики, когда меня спрашивали о том, как далеко в заднице находится моя голова.

Только не Пацци.

Во-первых, Пацци никогда не кричал. В реабилитационном центре его научили сохранять спокойствие. Видимо, это был один из его триггеров - гнев и разочарование. Только что прошедший реабилитацию маршал ни за что не стал бы повышать на меня голос.

Повернув голову, еще не готовый выпрямиться, я посмотрел на своего напарника. Не на нынешнего, а на настоящего. Старого. Навсегда, пока одного из нас не повысят. Парень, с которым я проработал пять лет, с которым перевелся в Чикаго, вроде как, три года назад. Я приехал в Город ветров на неделю раньше него, пытаясь дать ему время решить, хочет ли он остаться со мной. Но я знал, что так будет лучше: он, как обычно, шел прямо за мной и злился, что я его не дождался.

Если у Пацци, как и у меня, были черные волосы, то у моего постоянного напарника - белокурая, выгоревшая на солнце грива и яркие бирюзово-голубые глаза, в которых сейчас горел взгляд, который должен был убить меня своей яростью. Он собирался меня убить. И это было забавно, в каком-то странном, психопатическом смысле, потому что он беспокоился о моей безопасности - я понял это по потоку выкрикиваемых в мой адрес непристойностей - и из-за этого теперь собирался покончить с моей жизнью. В этом не было никакого смысла, кроме как показать, что ему не все равно.

– Ты, блядь, слушаешь меня? – снова заорал он, потому что я не отвечал ему, а смотрел в упор, что он всегда ненавидел.

Черт.

Я ответил единственное, на что был способен.

– Где, блядь, Пацци? – я закричал так, словно это мне следовало разозлиться.

– Стоит там, где я его оставил, и ждет, когда ты скажешь ему, где ты.

– Что? – я выпрямился и показал на свое ухо. – Я говорил с ним по связи.

Он покачал головой.

– Да! Я сказал, куда иду.

– Нет, – прорычал он. – Насколько я могу судить, ваш наушник мертв.

– Я только что им воспользовался!

Снова покачивание головой.

– Тогда какого черта ты вообще здесь?

– Потому что я тебя знаю, идиот! – прорычал он.

Черт побери.

Самое страшное, что это было правдой. Никто на планете не знал меня лучше, чем Боди Каллахан. Он знал все, начиная с того, как я люблю яичницу-глазунью, и заканчивая тем, почему я развешиваю все свои рубашки, включая футболки, и тем, что я бесполезен по утрам без кофе. Кому-то он был нужен, кому-то нравился, но у меня не шла кровь, не включался мозг, ничего. Он также знал, что беглец может предпочесть бежать по длинному туннелю между зданиями, поскольку надеется, что он откроется на парковке и даст ему больше пространства для маневра. Что еще важнее, Боди знал, что я всегда буду следовать за беглецом, куда бы тот ни направился. Может, я и не самый быстрый парень, но я никогда не сдавался. У меня была отличная выносливость, и я никогда не останавливался, пока не кончался асфальт или кто-то не падал. Сколько темных переулков, клубов, освещенных стробоскопами, заброшенных зданий, куда он заходил за мной, где, честно говоря, любому было бы очень легко на меня наброситься? Дело в том, что он всегда был рядом, и даже когда люди останавливались и стреляли в меня, именно он открывал ответный огонь или валил меня на землю, прежде чем я попадал в цель. То, что он появился из воздуха, не было неожиданностью. Я не ожидал от него ничего меньшего. В конце концов, он был моим напарником.

– Как ты узнал, что я бегу?

Взгляд, который я получил, как будто я был глуп, не был одним из моих любимых.

– Ты хочешь сказать, что я предсказуем? – поддразнил я его.

– Я говорю, что ты самоубийца, – прорычал он, наклоняясь, а затем выпрямляясь с «Глоком 26» в руке. – Тебе не хватило наплечной кобуры на этом засранце?

Так и есть. Да.

– Нет, – соврал я. – Но это неважно. Ему пришлось бы остановиться, чтобы вытащить ее.

Раздались сирены, и наша Группа специальных операций, ГСО - версия СОИТ [1] для маршалов - прибыла, чтобы взять Логинова под стражу. Обычно преступников, разыскиваемых за что-нибудь меньшее, чем убийство, мы сажали на заднее сиденье любой машины, которую использовали в тот момент. Но Логинов работал на преступную семью Ленковых и находился в розыске, как и Адриан Сергеев, которого Боди и его временный напарник Сен Ямане взяли на прошлой неделе. Его нужно было пристегнуть не только ремнем безопасности. По приказу Григория Ленкова Логинов убил многих. Насколько я понял, по крайней мере, когда приказы отдавал сын Ленкова Максим, кровопролитие было минимальным. Но сын ополчился на семью, и когда все выяснилось, стало ясно, что Логинов и Сергеев сделали для отца больше, чем сын когда-либо знал. Это был последний побег Логинова, когда он был