Остров порока и теней - Кери Лейк
После жалкой ночи в больнице, где мне обработали раны, я вернулся к машине Джуд и обнаружил Фрэнни внутри, завёрнутую в одеяло вместе с её любимым плюшевым медведем.
По крайней мере, Джуд не выбросила её, как тряпичную куклу.
Именно в тот момент я осознал, каким ублюдком был на самом деле.
Что понадобилась её бессмысленная смерть, чтобы я наконец понял, насколько важной она была для меня все эти годы.
Пока я всё сильнее немел к окружающему миру, Фрэнни удерживала меня на земле.
Она сохраняла во мне ровно столько человечности, чтобы я продолжал идти дальше.
Чтобы продолжал надеяться на конец — будь то пуля или моя собственная воля.
Именно благодаря моей сестре, рождённой из ненависти и насилия, я смог научиться любить и быть нежным.
Священник читает молитву, благословляя могилу, и я крепче сжимаю пальцы Селесты в своей ладони.
И я вспоминаю письмо, которое написал. То самое, что положил в гроб рядом с ней вместе с фотографией её и нашей матери.
Фрэнни,
Твоя жизнь была короткой и полной трагедий с самого момента твоего зачатия.
Но ты оставила этот мир, сделав его лучше.
Ты была хрупкой нитью, удерживавшей меня. Ты научила меня состраданию и дала мне смысл. Я буду скучать по тебе, ‘tit papillon.
Маленькая бабочка.
Я прижимаюсь губами к тыльной стороне ладони Селесты, наблюдая, как гроб опускают в маленькую могилу рядом с могилой моей матери.
ГЛАВА 50
Бри
Месяц спустя…
— Джастин! Ну же, малыш! Нам пора идти!
Я закидываю сумочку на плечо и хватаю пакет с обедом, который приготовила для него, вместе со стопкой листовок, которые сделала для благотворительного ужина-аукциона в память о Марсель.
Некоторые девушки из клуба, а также несколько щедрых друзей из района помогают мне всё это организовать, чтобы оплатить её надгробие рядом с могилой Бабули.
Несколько местных бизнесов предложили пожертвовать хорошие вещи для аукциона, и этого должно хватить как раз на небольшой похоронный обряд для неё тоже.
Пустой гроб, разумеется.
Мой племянник вприпрыжку несётся по дому и резко тормозит передо мной, поправляя очки.
В отличие от меня, он нашёл совершенно другой способ скрывать свою грусть, который в основном состоит в чрезмерном чтении.
Всё, что только попадает ему в руки и что я позволяю читать, похоже, помогает ему оставаться спокойным и бодрым с тех пор, как он узнал о своей маме.
А я, с другой стороны, плачу каждую ночь по своей сестре, после того как Джастин ложится спать.
Наклоняясь, чтобы заново завязать ему шнурок, я поднимаю на него взгляд.
— В туалет сходил?
— Ага.
— Зубы почистил?
— Ага.
— Чистые носки надел?
— Ага.
— Съел миску вонючих жуков?
— Ага…стой. Нет!
Из его рта вырывается смешок.
— Это гадость!
— Это белок.
Я надеваю ему рюкзак на спину и отдаю обед.
— Как думаешь, что я положила тебе в сэндвич?
— Не вонючих жуков!
— Ага, именно их.
Посмеиваясь, я беру его за руку и выхожу из дома, и, когда поворачиваюсь запереть дверь, замечаю приклеенную к ней розовую записку.
— Что такое вы…высе…
— Выселение, малыш, — заканчиваю я за него. — Ничего. Не о чем беспокоиться, слышишь? Пойдём. Нужно отвезти тебя к няне, чтобы я смогла раздать эти листовки.
Сминая бумагу в комок, который мне хочется пнуть через весь двор, я запихиваю её в сумку, сдерживая желание вбежать обратно в дом, запереться в ванной на час и разрыдаться.
— Эти листовки для мамочки?
— Ага. Для твоей мамочки. Мы поставим ей самое красивое надгробие. И ты даже сможешь оставить для неё послание.
Он опускает взгляд и поправляет очки.
— Я скучаю по ней.
Снова давясь слезами, я наклоняюсь и целую его в макушку.
— Я тоже.
— Ей теперь совсем хорошо. Её бо-бо больше не болят.
Улыбаясь, я смотрю на него сверху вниз.
— Откуда ты знаешь?
— Бабуля Дэй сказала.
Джастин никогда не встречал Бабулю.
Он только слышал о ней пару раз, когда мы с Марсель упоминали её.
Слышать, как он внезапно произносит её имя, немного странно.
— Правда? И когда же она тебе это сказала?
— Прошлой ночью. Она сказала, что мамочке теперь хорошо. И велела мне не волноваться за неё.
Это звучит в точности как то, что сказала бы Баблуя Дэй, и я тихо смеюсь, проводя рукой по его коротким растрёпанным волосам.
— Ну, это было очень мило с её стороны.
— Ага. И ещё она велела передать тебе тоже не волноваться. Она сказала, что любит тебя. И что ты всё ещё её маленькая ziwondelle.102
Хмурясь, я пытаюсь осознать сказанное.
Дрожь проходит под кожей при звуке прозвища, которым она называла меня в детстве.
Того, которое я не слышала годами.
— Джастин, где ты это услышал? Только не шути, ладно? Скажи правду.
— Это пвавда. Бабуля мне сказала.
— Нет, — возражаю я. — Помнишь, мы говорили тебе, что Бабули больше здесь нет? Она умерла.
— Я знаю.
— Значит, ты не мог с ней разговаривать.
— Но я разговаривал. Я не влу, тётя Бри.
— Я не… я не говорю, что ты врёшь… Я просто хочу знать, кто тебе это сказал.
— Я же сказал. Бабуля. Она ещё сказала не класть слишком много сахара в кофе. Это плохо для твоих зубов.
Сдерживая слёзы, я прочищаю горло и, глядя в сторону, пытаюсь осмыслить то, что он говорит.
То, во что я никогда по-настоящему не верила.
Даже в детстве, когда мне иногда мерещились призрачные образы моей матери, мне было трудно принять мысль, что она реальна.
Или что она может присматривать за мной.
Но что, если это правда?
Что, если она всё это время действительно наблюдала за мной?
Что, если Бабуля действительно навещала Джастина прошлой ночью?
Сквозь слёзы у меня вырывается нервный смех, пока я крепко обнимаю племянника и снова целую его в макушку.
— Ну, если ещё увидишь Бабулю, передай ей, что тётя Бри её любит, хорошо?
— Она знает.
Кивая, я вытираю слёзы со щёк и похлопываю его по спине.
— Ладно, нам пора.
Он вприпрыжку бежит к машине, а я использую дорогу до неё, чтобы стереть остатки слёз и размазанной туши.
Когда я подхожу к пассажирской двери, почтовый грузовик останавливается в конце подъездной дорожки, перегородив мне путь.
