Остров порока и теней - Кери Лейк
— Что сказать? Я не как большинство мужчин.
— Это уж точно, Тьерри Джеймс Бержерон.
Лёгкий рывок притягивает его обратно ко мне, и он возобновляет свой отвлекающий ритуал поцелуев в шею.
— Можно признаться ещё в одном?
— Почему бы и нет, хотя другого хитро замаскированного предложения у меня не припасено.
— Я спрятала ключи от лодки.
Его стон вибрирует у меня на коже.
— Опять? И где ты их спрятала на этот раз?
— В бикини.
Он отстраняется, цепляет пальцем завязку моего бикини и резко дёргает, так что металлические ключи звякают, царапая мою обнажённую кожу.
То, как он качает головой, ясно даёт понять — теперь мне конец.
— Ты не оставляешь мне выбора. Придётся их добывать.
— Мужчина должен делать то, что должен делать мужчина.
— В какие положения ты меня ставишь, catin…
— Они ещё далеко не так плохи, как те, в которые ты, вероятно, поставишь меня позже.
Не отрывая взгляда от моего, он запускает руку в низ моего бикини, и в тот момент, когда его палец скользит по моей чувствительной складке, я выгибаю спину с тихим стоном, а на его губах расползается порочная ухмылка.
— Нашёл.
Раскинувшись поперёк тела Тьерри, я позволяю океанским волнам убаюкивать меня в полусон, пока провожу кончиками пальцев вверх и вниз по его руке.
К шраму от пулевого ранения чуть выше локтя, а затем обратно вниз, к следу от укуса волка.
На выпуклых рубцах я замираю, рассматривая отметину, которую уже видела раньше.
Линия, где в него впились зубы, чёткая и ясная, с проколами там, где клыки пронзили кожу.
— Ты когда-нибудь искал того волка?
— Мой отец стрелял в него из ружья. Убил ли он его или нет — не знаю.
— Удивительно. Расс всегда считал, что убить волка — плохая примета или что-то вроде того. Он всегда говорил мне отпугивать его, а не стрелять. Должно быть, он был в ужасе, когда увидел, как тот бросился на тебя.
— В каком-то смысле это и правда было дурным предзнаменованием. Это стало началом цепочки событий. Он велел мне найти какого-то кролика, который объедал мамины цветы. Когда я выследил его, мне было слишком страшно стрелять. Поэтому я пошёл в лес искать старика. Увидел его у кромки реки с дулом ружья во рту. Я окликнул его, и именно тогда волк напал на меня.
— Это из-за тебя он тогда не довёл дело до конца.
— Лишь недавно я узнал, почему он хотел убить себя. Я никогда не знал о матери Бри. — сдвинув брови, он смотрит вдаль. — Я часто думаю, а что, если бы я не пошёл туда в тот день? Что, если бы я позволил ему покончить с собой?
При упоминании матери Бри я опускаю взгляд на татуировку, которую недавно набила на предплечье — белую магнолию с той же фразой, что у Бри:
Si seulement…
Если бы только…
— Меня разрывает. Я злюсь, что он так и не понёс наказания за мать Бри, но в то же время не могу представить свою жизнь без него. Такая странная двойственность. Он был словно воплощением добра и зла.
— Ты была его искуплением. А теперь ты — моё, moiselle.
— Твоё.
Наклонившись, я целую шрам на его руке.
— И как мне знать, что этот шрам — не метка какого-нибудь странного сатанинского волчьего культа, планирующего моё будущее жертвоприношение?
— Я чертовски эгоистичен, чтобы отдать то, что люблю, кому бы то ни было. Богу или дьяволу. Раю или аду.
— Ты только что… косвенно признался, что любишь меня?
— В жизни случались вещи и страннее.
Он усмехается и проводит пальцем по моему виску.
— Нет ничего важнее тебя, chère. Ничего, чего бы я желал сильнее.
Прижав губы к моему лбу, он держит моё лицо так, словно я — самое драгоценное, к чему он когда-либо прикасался.
Там, где когда-то я смотрела в безжалостные глаза холодного и отстранённого волка, теперь я вижу ту одержимую преданность, которую предсказала много месяцев назад.
Мужчину, неспособного просто любить женщину, потому что для него это было бы слишком просто.
Теперь его глаза пылают той самой одержимой страстью, которая оставляет меня слабой и бездыханной почти каждую ночь.
— Je suis fou de toi.
Я без ума от тебя.
Приподняв мой подбородок, он накрывает мои губы своими, поглощая слова, застывшие на моём языке, таким поцелуем, от которого моё сердце едва не разбивается о рёбра.
— Je t’aime, ma ‘tit moiselle.103
— Я тоже тебя люблю, — говорю я ему в губы.
Это первый раз, когда я произношу эти слова мужчине, который не был для меня в каком-то смысле отцом.
Говорят, первую любовь невозможно перерасти или забыть, и я верю в это.
Тьерри навсегда вшит в тихую маленькую гавань внутри моего сердца, где солнечный свет золотистее, воздух слаще, а времени не существует.
Место чарующих летних ночей и светлячков в небе. Украденных поцелуев под звёздами и мягкий валирский акцент, шепчущий мне на ухо.
Впервые я чувствую себя дома. Прямо здесь, в объятиях этого мужчины.
— Так куда дальше, mon capitaine?104 Сколько имён осталось в том списке?
— Три. Одно в Африке, Австралии и России. Как думаешь, куда нам отправиться дальше?
— Решай сам. И куда бы ты ни пошел, я последую за тобой, как заблудшая овечка за большим злым волком.
— Для овечки это звучит крайне опасно.
— Не знаю.
Проводя зубами вдоль его шеи, я останавливаюсь, чтобы прикусить изгиб у ключицы, и он двигается подо мной, издавая низкое мужское рычание.
— Думаю, волку лучше следить за своей спиной. У этой овечки тоже острые зубы.
— Я люблю свирепых. Но, к счастью для тебя, сегодня ночью мне хочется чего-то послаще.
Он перекатывается поверх меня, и пока спускается вниз по моему телу, оставляя за собой дорожку поцелуев, я тихо смеюсь.
Что-то мерцающее привлекает моё внимание к тёмному углу каюты, где на меня смотрит сияющий череп.
Хотелось бы сказать, что я давно его не видела, но это не так.
За последние пару месяцев это случалось несколько раз.
Неважно, куда бы я ни отправилась в мире — кошмар моего
