Жизнь Анны: Рабыня - Марисса Ханикатт

«И Джек это… поощрял?» — в его голосе прозвучало лёгкое удивление.

«Да. Но выступать запрещал. Я была благодарна уже за то, что он не отнял танцы совсем». Я попыталась улыбнуться. «Девин сказал, что если я буду хорошо себя вести… то смогу ходить на больше занятий и, возможно, снова выступать».

«А ты… хорошо себя ведёшь?» — он поддразнивающе приподнял бровь.

Щёки вспыхнули. «Раньше… у меня получалось. Мои родители…» Я запнулась. Те самые, чьи статуи внизу. «Они оба танцевали. И были великолепны. Говорили, я унаследовала их данные».

«Они выступали как профессионалы?»

Я кивнула.

«Где?»

«Здесь». Я махнула рукой в сторону зала. «Они были художественными руководителями этой труппы… до своей гибели».

Курт задумчиво кивнул, его взгляд стал внимательнее.

«Простите, мисс». К нам подошёл мужчина в ливрее цвета театра. «Вы Анна Перкинс?»

Я невольно отступила на шаг и медленно кивнула.

Он вручил мне сложенный листок, слегка поклонился и растворился в толпе.

Я растерянно взглянула на Курта, затем развернула бумагу. Кто мог писать мне здесь?

Анна!

Я видела тебя в ложе Алекса! Ты на публике! Без Джека!

Приходи за кулисы после спектакля! Пожалуйста!!!!! Я по тебе скучаю!!!!

С любовью, Дженна.

«Кто такая Дженна?» — спросил Курт.

Я прижала записку к губам, чувствуя, как сжимается горло. «Моя лучшая подруга. Она танцует в кордебалете. С тех пор как родители умерли, мы почти не виделись… лишь украдкой, на несколько минут». Голос предательски задрожал. Мы общались только в уборных студии, как преступницы. Повсюду были глаза и уши Джека. Но теперь… теперь я принадлежала Девину. Было ли это свободой? Или просто сменой тюремщика?

«Хочешь встретиться с ней после?»

«О, Курт… Я не хочу создавать неудобства…»

«Пустяки. Если она ухитрилась прислать записку с таким количеством восклицательных знаков…» — он рассмеялся. — «Ты должна её увидеть, пока мы здесь».

Я посмотрела на него, и благодарность смешалась с настороженностью. «Очень хочу».

«Я спрошу Алекса. Он знает здесь все ходы. Сам бывал там не раз…» Он пожал плечами, и в его глазах вновь мелькнул тот знакомый озорной огонёк. «Правда, в иных целях. Но маршрут, думаю, не изменился». Он улыбнулся. «Спасибо, Курт. Ты… очень добр».

Я поднялась на цыпочки и поцеловала его в уголок губ.

Мы допили напитки, и свет снова начал мигать, созывая в зал. Вильгельм присоединился к нам. Они с Куртом о чём-то говорили, но их слова не долетали до меня. Как только я вернулась в кресло и погрузилась в темноту, мир снова сузился до сцены.

«Алекс, — обратился Курт к брату, садясь. — Не поможешь нам с Анной попасть за кулисы после? Её подруга-балерина хочет встретиться».

Алекс взглянул на меня поверх плеча, и его улыбка стала тёплой, почти нежной. «Конечно. С удовольствием».

"Эй, мне вообще-то надо будет успеть в аэропорт после выступления!» — капризно вставила Кирсти.

Он нахмурился, не отводя от меня взгляда. «Господи, Кирсти, это займет всего пару минут».

Она прищурилась, бросив на меня колючий взгляд, но замолчала, когда свет окончательно погас.

Я кивнула Алексу в знак благодарности.

И снова музыка унесла меня. На сцену вышел Принц Дезире. Я невольно наклонилась вперёд, вглядываясь. Что-то в его пластике, в манере держать голову… Я лихорадочно открыла программку, пробежалась глазами по строчкам. Аарон Шредер. Сердце ёкнуло. Я знала его. Танцевала с ним на том самом, последнем своём выступлении. Он был тогда взрослым, почти мужчиной, поначалу скептически отнёсшимся к юной партнёрше, но потом… потом он стал добр, даже защищал меня за кулисами от насмешек других. Он мне нравился. И сейчас, спустя годы, он превратился в настоящего властителя сцены — мощного, грациозного, безупречного.

«Что такое?» — прошептал Курт на ухо.

«Я его знаю. Принца».

Курт с удивлением приподнял бровь. «В самом деле?»

Я кивнула, не отрывая взгляда от сцены. Смотря, как он танцует па-де-де, я почти физически ощущала призрак своих одиннадцати лет рядом с ним. Почти чувствовала, как его руки поднимают меня в воздух, как я доверяю ему свой вес, свой полёт.

Я сидела, подперев подбородок ладонями, зачарованная. Счастливая принцесса Аврора в его руках казалась не персонажем, а воплощением самой свободы.

Когда спектакль завершился, я вскочила вместе со всем залом в бурной, искренней овации. Аплодисменты бились в ладонях, отдавались в груди. Это было больше, чем представление. Это было возвращение. И пусть только на несколько часов — но возвращение домой.

ГЛАВА 13

Пока мы ждали, пока толпа в фойе немного рассосётся, Курт встал сзади, его руки плотно обвили мою талию, словно владея по праву. Он перекинул мои волосы на одно плечо, обнажив шею, и губы его приникли к самому уху. «О, Анна, — прошептал он, и голос его был густым от желания. — Я сгораю от нетерпения… Представляю, как мы вернёмся, и я смогу, наконец, завладеть тобой как следует».

Я улыбнулась, но в улыбке была скорее покорность, чем радость. Наклонив голову, я подставила шею. Его зубы впились в кожу — не ласка, а метка. Я вздрогнула, подавшись назад, и почувствовала, как твёрдая выпуклость в его брюках упёрлась мне в спину. Его желание было грубым, требовательным, не оставляющим сомнений в том, чьей я была.

Он застонал, но отстранился, будто сам испугался силы реакции. «Вот что ты со мной делаешь, Engel. Сводишь с ума».

Я тихо, нервно хихикнула, не зная, что ответить.

«Боже мой, Курт. Неужели ты не можешь оторваться от неё хотя бы на минуту?» Голос Алекса прозвучал резко, как удар хлыста. Он стоял в нескольких шагах, уперев руки в бока, и его взгляд, устремлённый на брата, был полон не просто раздражения — в нём клокотала холодная, сдерживаемая ярость.

«А почему, собственно, я должен?» — Курт не отпускал меня, его объятие стало ещё плотнее, вызовом.

«Weil es hier nicht der Ort dafür ist!»(а почему вообще должен это делать?) — Алекс бросил фразу по-немецки, и слова прозвучали как обвинение.

«Думаю, он просто ревнует», — громко прошептал Курт мне на ухо, но так, чтобы слышно было всем.

Ответом Алекса был низкий, свирепый рык на родном языке. Курт парировал тут же. Их голоса, сначала сдавленные, быстро набрали силу, сплетаясь в жёсткую, отрывистую перепалку. Слова, незнакомые и острые, как лезвия, летели туда-обратно. Я с опаской взглянула на Вильгельма. Он наблюдал за сыновьями, и на его обычно невозмутимом лице появилась трещина — смесь усталости и глубокого разочарования.

«Алекс! Курт!» —