Жизнь Анны: Рабыня - Марисса Ханикатт

его оклик прозвучал негромко, но с такой ледяной властью, что братья мгновенно замолчали, будто им перекрыли воздух. Однако их взгляды продолжали сражаться — два стальных клинка, скрещённых в темноте.

«То, что окружающие вас не понимают, не даёт вам права вести себя как дикари на людях, — отчеканил Вильгельм, и каждый его слог падал, как камень. — Боже правый, неужели вы снова впали в детство?» Он сокрушённо покачал головой, и в этом жесте была вся горечь отца, видящего, как рушится фасад благопристойности. «Приношу свои извинения, Анна, Кирсти. Я не понимаю, что сегодня нашло на моих сыновей».

Алекс первым опомнился. Он откашлялся, резко вздёрнув подбородок, и его взгляд, скользнув по мне, стал непроницаемым. «Может, пройдём уже за кулисы? — предложил он, и его голос теперь звучал ровно, почти механически, будто он с большим усилием захлопнул крышку над бурлящим внутри котлом. — Пока не стало совсем поздно».

* * *

Мы спустились по той самой лестнице, где теснили меня стены и жар Курта. Проходя мимо злополучного места, он подмигнул — жест властный, напоминающий о моей уступчивости. Я покраснела, но краска эта была не от стыда, а от смутного осознания того, что даже воспоминание о его прикосновениях отзывается внизу живота тёплой, предательской волной.

Длинный, тускло освещённый коридор тянулся, как туннель в иное измерение. Впереди Алекс и Кирсти шли почти вплотную, их шёпот был резким, отрывистым — не разговор, а тихая, шипящая перепалка. Их тени на стенах сплетались в угрожающие, неясные формы.

Дверь в конце привела нас в другой мир — яркий, почти стерильный коридор, пахнущий гримом, потом и старым деревом. Ряды дверей с табличками. За кулисами.

Я зажмурилась, ослеплённая резким светом. В глазах плясали цветные пятна, и я почти ничего не различала, когда чьи-то руки с силой обвили меня, подняв почти с земли. Я замерла, тело напряглось в инстинктивной готовности к удару. Объятие было крепким, но не угрожающим — женским. От неё пахло пудрой и чем-то сладким, знакомым.

Она отпрянула, держа меня на расстоянии вытянутых рук. «И это встреча после стольких лет, лучшая подруга?» — в её голосе прозвучала шутливая укоризна, но глаза, широко распахнутые, выдавали бурю — радость, тревогу, недоумение.

«Дженна?» Я с трудом узнавала её под слоем сценического грима, стёршего её милые веснушки. Тёмно-русые волосы были затянуты в безупречный, болезненно тугой пучок, но синие глаза сияли тем же безудержным светом, что и в детстве.

«Ну конечно, глупышка!» Она захлопала в ладоши и снова притянула меня, на этот раз я робко обняла её в ответ. Её кости были хрупкими, как у птицы, под тонкой тканью халата. «Что ты здесь делаешь? Джек… он отпустил тебя? И что ты делаешь с… с ними?» — её взгляд скользнул по мужчинам позади меня.

«О, я… вчера познакомилась с Куртом…» — пробормотала я, чувствуя, как горит лицо.

Она улыбнулась, но улыбка не дотянулась до глаз. «Отлично, Анна». В её тоне прозвучал вопрос, который она не решалась задать.

«А как ты оказалась здесь? Почему Джек отпустил?»

«Я… я больше не живу с ним».

«Он позволил тебе уйти?»

«Скорее… он меня выставил». Слова повисли в воздухе тяжёлыми глыбами. Дженна смотрела на меня с растущим беспокойством. «Это случилось на этой неделе. Я и сама ещё не всё понимаю. Но сейчас я… с Куртом». Я попыталась сказать это увереннее, чем чувствовала.

Она поморщилась. «С тобой всегда происходят странные вещи, Анна».

«Но, может, теперь я смогу танцевать больше, — поспешно перебила я, стараясь вложить в голос надежду. — Может, даже снова выступать… если окажусь достаточно хороша. Может даже... вернусь в школу».

«О, Анна! Это было бы… чудом». Она снова обняла меня, и в этом объятии была вся наша общая, растоптанная мечта. «Мне было так больно видеть, как у тебя отняли все... особенно танцы...». Она отстранилась, держа меня за руки. «Значит, мы снова можем быть настоящими подругами? Просто… быть... разговаривать...?»

Я не смогла выдержать её взгляд. «Не знаю, Джен. Не знаю, что будет дальше. Но… надеюсь, что да».

Позади нас раздался низкий, бархатный смех. «Хех. Так слухи о тебе, Алекс, всё-таки правдивы. Ах да, и о Курте тоже. Почему я не удивлён? Привет, Вильгельм».

Я обернулась. Из одной из гримёрных вышел высокий мужчина и пожал руку Алексу. На нём были только тёмно-синие спортивные штаны, обтягивающие каждую мышцу. Его спина, влажная от пота, переливалась под светом — рельефный холст, вылепленный годами дисциплины и боли. Настоящий танцор.

Курт заметил направление моего взгляда, и на его губах появилась знакомая, хищная ухмылка. «Аарон, кажется, у тебя появилась поклонница». Он кивнул на меня. «Она утверждает, что знает тебя».

Аарон?

Мужчина обернулся. Его глаза, цвета выцветшего денима, на мгновение задержались на мне, изучающе, а затем в них вспыхнуло узнавание. «Неужели это моя маленькая Жизель?»

Он… помнил. После тех первых неловких репетиций он всегда называл меня так — «моя маленькая Жизель», и в этом прозвище сквозила странная смесь снисходительности и нежности. Я кивнула, прикусив губу.

Он подошёл, и пространство вокруг внезапно сжалось. Его пальцы под моим подбородком были твёрдыми, привыкшими управлять. «Боже, это действительно ты, Анна... Ты так выросла...». Его ухмылка сменилась чем-то более мягким, почти сожалением.

Я отступила, спина упёрлась в стену. Нужно было помнить о Курте, о его пристальном внимании. Но прикосновение Аарона… оно пробудило что-то давно забытое — не страх, а память о партнёрстве, о доверии, о том, как однажды его руки безопасно несли меня по воздуху.

Алекс откашлялся, вклиниваясь между нами. «Вы знакомы, Аарон?»

Аарон рассмеялся, и звук был лёгким, свободным. «О, знаком. Та самая, с которой я отказывался работать». Он небрежно обвил моё плечо рукой, и я почувствовала жар его кожи. Алекс нахмурился. Аарон лишь закатил глаза. «Меня приставили танцевать с ней на выпускном. Вошла с Делией, а мне говорят — вот, твой партнёр, двенадцатилетняя девочка. Я был в ярости. Пока не станцевал с ней. Тогда… стало понятно, что она не совсем обычная девочка». Его взгляд вернулся ко мне, стал пристальным. «Я бы снова с тобой станцевал, Жизель».

Курт, смеясь, но смех его был немного натянутым, взял меня за руку и оттянул к себе. «Ты и правда не врала, когда говорила, что была хороша в балете».

Я пожала плечами, глядя в пол. «Это было... так давно».

«Ты до сих пор хороша, Анна, — вступила Дженна. — Я иногда подглядывала за тобой». Она повернулась к