Жизнь Анны: Рабыня - Марисса Ханикатт

«Я и не думал, что Девин выпускает своих девочек из поместья. Он что, правила поменял? Чертовски облегчил бы нам жизнь, если бы так, — добавил он со смешком. — Не пришлось бы каждый раз иметь дело с этим ублюдком, когда нужна компания».

Я посмотрела на двух мужчин и сглотнула, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Я была в доме, полном мужчин. С явными намерениями. Я задрожала под их изучающими взглядами.

«Она не шлюха».

Голос прозвучал резко. Я обернулась. Алекс стоял, скрестив руки на широкой груди. Голова была высоко поднята, взгляд — ледяной. Он и его отец были очень похожи в этот момент; одно его присутствие требовало и получало внимание.

«Тебе нужно подготовиться к вечеру», — бросил он мне, и его тон был таким холодным и отстранённым, что у меня на глаза навернулись предательские слёзы. Он бросил колкий взгляд на мужчин позади меня.

Я быстро выскользнула из комнаты, следуя за Куртом, чувствуя жгучий взгляд Алекса у себя в спине.

* * *

Я последовала за Куртом по коридору в спальню. В комнате царил полумрак, нарушаемый лишь золотистыми лучами заката, струившимися сквозь высокие окна. Их свет ложился на огромную двуспальную кровать с одеялом цвета ночной бездны. У камина, словно тёмный страж, стоял полуоткрытый шкаф из старого дерева, где фрау Герстен уже развесила мои вещи.

Курт прикоснулся губами к моему затылку, и дверь с тихим стуком закрылась за его ногой. «Сегодня ночью я возьму тебя на этой кровати», — прошептал он, и его руки обвили мой стан, а затем нашли грудь. «Прошлой ночью она была пустой и бесконечно огромной. Как я рад, что сегодня всё иначе…»

Я откинула голову на его плечо, позволив вздоху унести прочь тени — тревожные мысли о брате, его тяжёлую длань. Его зубы впились в шею — я резко вдохнула. Прижавшись бёдрами, я ощутила его жажду у себя в спине. Развернувшись, я впилась губами в его губы, а руки скользнули вниз по твёрдой груди, к упругому бугорку под тканью шорт. Я сжала его, и в ответ он простонал что-то по-немецки, хриплое и тёмное.

«Позволь мне угодить тебе, мой господин?» — выдохнула я, чувствуя, как он пульсирует в моей ладони.

«Боже, Анна… Ты меня погубишь...», — его поцелуй был властным, а толчок отбросил меня к ложу. Я ударилась коленями о матрас и опрокинулась навзничь, а он вознёсся надо мной.

Я улыбнулась в поцелуе, впиваясь пальцами в его волосы, губами — в ключицу. Рука вновь поползла вниз. «Я хочу узнать твой вкус, Курт…»

Он застонал, и звук затерялся в моей шее. «Если бы только время было нашим союзником, Энгель… Но женщина, что поможет тебе подготовиться, уже на пороге». Он уткнулся лицом в изгиб моей шеи. «И мне нужен душ». Он оторвался и сел, а в его улыбке светилась не только нежность. «Я так рад, что ты здесь, со мной, Анна. Этот день… он был особенным». Его ладонь коснулась моей щеки, а взгляд стал глубоким, почти печальным. «Я бы хотел…» Он резко покачал головой, отсекая мысль. «Я приму душ. Пульт на тумбочке, если захочешь отвлечься». Его последний поцелуй был как печать, прежде чем он скрылся за дверью в углу, ведущей в ванную.

Я подошла к окну. Очертания центра Сан-Франциско вырисовывались в дымке не так уж далеко. Великолепный вид. И где-то там, в нескольких милях, был Джек. Знакомый пейзаж сегодня словно дышал иначе. Он не казался больше неприступной крепостью. Ведь сегодня вечером я сама ступлю в тот сияющий центр — на балет! Я захлопала в ладоши, и звук одиноко прозвучал в тишине.

Джек не только похоронил мою сцену после гибели родителей, но и запретил даже смотреть на чужой полёт. Лишь отзвуки доходили до меня в украдкой — через шёпоты моей лучшей, потерянной подруги Дженны, когда мы тайком сталкивались в уборной студии. Она теперь танцевала в кордебалете. Может, сегодня я увижу её… О, каким чудом было бы вновь узреть её парение!

Дженна Томпкинс. Мы были сшиты одной нитью с колыбели. Наши матери, отцы… Мы росли в одном ритме, в одной школе, у одного станка. Её дом был моим убежищем по утрам, её родители — моими провожатыми в мир после уроков.

Мои родители когда-то вели за собой балет Сан-Франциско. В дни премьер Джек и Люк, отец Дженны, брали нас с собой в оперу. Мы с Дженной, две тени, прокрадывались за кулисы, чтобы украдкой взглянуть на «больших танцоров» — привилегия, дарованная лишь дочери директоров.

После той аварии, что забрала их, Джек отрезал меня и от Дженны. От всех. Мир сжался до размеров его дома, а её голос — до шёпота в ванной комнате студии. Лишь Люк иногда пересекал эту границу, появляясь во время моих тренировок. Хранил ли он молчание о том, что я совершила?..

Может, если двери теперь распахнутся, если я смогу снова дышать… Мы с Дженной отыщем наш старый путь. Может, она поможет мне вспомнить, что значит быть живой. А Девин… она знает все правила этого внешнего, светского мира.

Стук в дверь рассеял грёзы. За стеной всё ещё шумела вода. Я открыла.

Вильгельм стоял в дверях с улыбкой, а рядом — хрупкая женщина с огненно-рыжими волосами, уложенными с безупречной холодной элегантностью.

«Анна, позволь представить — Тиффани МакКомбс, — голос Вильгельма был бархатным. — Ильза обо всём договорилась». Он повернулся к ней: «Эта комната подойдёт? В доме есть и другие».

Тиффани окинула пространство быстрым, оценивающим взглядом, и на её губах расцвела яркая, профессиональная улыбка. «Великолепно, герцог фон Гессен. Свет просто божественный. А это — половина успеха». Её взгляд упал на меня, изучающий, как на холст. «И материал, кажется, превосходен. Обещаю, верну вам принцессу».

Вильгельм взглянул на меня, и в его глазах теплилось что-то тёплое и печальное. «Она уже ею является». Он кивнул и растворился в коридоре.

«Я предупрежу Курта, что вы здесь», — сказала я, пока Тиффани вносила в комнату свои таинственные чемоданчики.

В ванной вода как раз умолкала. Дверь душевой была прозрачной, и сквозь стёкла, затянутые паром, проступал его силуэт — могучий и совершенный. О, Боже…

Он усмехнулся, поймав мой заворожённый взгляд. «Я бы позвал тебя разделить его…»

Я смущённо улыбнулась. «Я лишь хотела сказать… Тиффани здесь».

«Danke, — кивнул он. — Я буду краток».

Я бросила на него последний, жаждущий взгляд и вернулась в спальню.

«Парень?» — без предисловий спросила Тиффани, раскладывая кисти.

«Что?