С приветом из другого мира! - Марина Ефиминюк

меня провоцировал и прекрасно осознавал, что я это понимаю. В голове уже пронеслось столько знойных мыслей, такие разнообразные финалы этого ужина, что следовало прямо сейчас надеть целомудренный чепчик анвиршей, чтобы достойно пережить эту трапезу… По крайней мере, не воображая, будто мужчина во главе стола сидит без рубашки.

Где-то на второй трети бокала вина и на половине стейка средней прожарки (благослови боже книгу рецептов, научившую Тобольда готовить) у нас с мужем завязалась беседа. Возможно, от мерцания свечей, от вкусной еды и хмельного напитка, а может быть, из-за мужчины, слушавшего меня с искренним интересом, я расслабилась и рассказала о детстве. О родителях, которые рано поженились и быстро развелись, о вырастившей меня бабушке, об ее огороде рассказала. Зачем-то.

Вряд ли Фостен понял, что такое «огород», и не повел бровью на рассказ о священной картошке, которую следовало окучивать, но заметил, что все деревья, высаженные под окнами библиотеки, имеют сакральное значение. Я вспомнила, как напала на елку, и поерзала на стуле.

Потом речь зашла об учебе. Я призналась, что отучилась на отельера, потому что в другое место просто не смогла поступить. Пошла туда, куда взяли.

– А ты? Где учился ты? – спросила у него.

Оказалось, что Фостен сначала обучался в семье, потом поступил в магическую академию, а на четвертом курсе ушел.

– Выперли? – весело уточнила я.

– В юности у меня был скверный характер.

– С твоей юности мало что изменилось, – не посчитала я нужным проглотить ехидный комментарий.

– Ты была замужем? – внезапно спросил он, заставив меня на мгновение замереть с недонесенным до рта бокалом вина. – Я никогда не спрашивал, но в другом мире, Мария, у тебя был муж? Дети? Ты говорила, что оставила целую жизнь. Как много людей ты оставила в той жизни?

– Ни мужа, ни детей. – Я покачала головой и прихлебнула сладкое вино.

– Любовник? – Фостен бросил на меня быстрый взгляд. – Мне не следует об этом спрашивать?

– Не следует, – согласилась с ним. – Я была замужем за работой и ипотекой. Даже кошку не могла завести.

– Ипотека – это служение расчетному дому, которое длится тридцать лет? – переспросил Фостен и пояснил: – Хэллавин рассказал. Что ты попросила у расчетного дома, когда заключала сделку?

– Квартиру, – с ироничной улыбкой ответила я. – В многоэтажном доме, но в хорошем районе.

– И все? – удивился он. – За тридцать лет служения?

– Звучит странно?

– Тебя обманули.

Сама от себя не ожидая, я искренне рассмеялась.

– Точно! Ужасная сделка! – успокоившись, прокомментировала я. – А что до тебя, Фостен? Думаешь когда-нибудь завести настоящую, а не фиктивную семью?

– Нет, – коротко ответил он.

Я запретила себе обращать внимание на то, как внутри неприятно царапнуло.

– Почему?

– Хочу, чтобы восхитительная женщина из другого мира осталась моей последней супругой.

Мы встретились глазами. Он едва заметно улыбался. Уголки губ изгибались, глаза казались почти темными. Усмехнувшись, я подняла бокал и предложила тост:

– За красивую ложь, Фостен. Она помогает уходить от прямых вопросов, скажи?

Бокалы встретились, раздался тихий хрустальный звон. Я пригубила вино, но на этот раз оно показалось вязким.

После ужина Фостен предложил проводить меня до спальни. Каждый раз, когда он желал спокойной ночи, случалось ровно наоборот, но было в этом жесте нечто волнующее. Мы шли по коридору с нарочно притушенными огнями. Я мысленно гадала, попытается ли он меня красиво соблазнить или по правилу первых трех свиданий хотя бы поцеловать.

На пороге покоев Фостен мягко взял мою руку. Думала, он галантно прижмется губами к костяшкам пальцев, но он мягко поцеловал центр ладони. Невинный и одновременно развратный поцелуй. Странно, что я не расплавилась и не растеклась перед ним лужей.

– Добрых снов, – проговорил Фостен, смыкая мои пальцы в кулак, чтобы, видимо, хранила это касание до завтрашнего утра.

– И вам, господин Мейн, – выдохнула я.

Он сунул руки в карманы этих своих брюк, делающих его похожим на сексапильного мужчину из моего мира, и вознамерился уйти.

– Фостен, ты ведь знаешь, что именно я хочу услышать, – быстро проговорила я. – Ты мог солгать, что между нами будет все серьезно, и свободно войти в супружескую спальню.

– Знаю, – усмехнулся он.

– Почему ты этого не сделал?

– Я никогда не вру в отношениях, – проговорил он. – Но я терпелив и умею ждать.

– Чего именно?

– В конечном итоге ты сама захочешь открыть двери своей спальни без всяких условий, – заявил он с такой потрясающей воображение самоуверенностью, что мне стало смешно.

– Вряд ли, Фостен.

– И тебе понравится, Мария. Но пока тебе нравится обманываться, – с полуулыбкой проговорил он и, вытащив одну руку из кармана, аккуратно заправил мне за ухо завиток волос. – Счастливой ночи.

После его ухода в голову лезли такие мысли, что, ей-богу, впору надевать целомудренный чепчик анвиршей! Я ограничилась непорочной сорочкой и покрепче завязала шнурок на вороте. Хотела успокоиться картиной, но на той наступила ночь и было не видно ни зги. В общем, не морской прибой, а черный прямоугольник со звуковым эффектом. Но волны шуршали дремотно, заснула под их умиротворяющий шелест…

Внезапно под окном заорали сочным матом. Я подскочила на кровати и диковато огляделась вокруг, спросонья не сразу сообразив, что вообще-то нахожусь в уединенном замке, в другом мире, а не в своей квартире на третьем этаже. Орать под окном здесь точно никто не будет. Спальню заливал серый свет прозрачного, только-только народившегося утра.

Не веря собственным ушам, я ошарашенно посмотрела на картину, висящую на стене напротив кровати. На песчаном бережку, омытом теплой морской волной, валялся истоптанный заскорузлый ботинок! Тихое утро вздрагивало от красочного мата, сменившего успокоительный шелест волны.

– Да ладно… – пробормотала я, упав обратно на подушку.

Люди в картине продолжали скандалить, понятия не имея, что кто-то на другом конце королевства слышит их душевные разборки. Странно, как от образных выражений, не стесненных предрассудками, не вывалился из стены гвоздик и картина не рухнула на пол.

– Ну все… – прошипела я и, соскочив с кровати, схватила с кресла шаль.

Платок завесил дурацкую матерящуюся мазню с ботинком, заслонившим вообще весь приличный вид на морской берег, словно этот чертов ботинок уронили прямо напротив камеры. Голоса резко смолкли.

С чувством выполненного долга, я рухнула обратно в кровать. Только сунула руку под подушку и закрыла глаза, как в предрассветной тишине запели. Гнусавым фальцетом! Хриплый голос не заставил себя ждать. Теперь эти двое тянули печальную песню о том, как прекрасно и тихо утро на морском берегу.

– Да вы издеваетесь! – рявкнула я, и наступила тишина. – Спасибо, черт вас возьми!

В картине заскреблась губная гармошка. Визгливый скрежет