Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов
Все те слова о вечной любви в его единственном письме, все те клятвы о том, что он задыхается в Версале без меня — всё это оказалось красивой, эгоистичной ложью аристократа. Он нашел мне замену в лице бесправной рабыни, которая не задавала вопросов и покорно грела его постель.
Я медленно поднялась. В груди не было ни слез, ни истерики. Лишь звенящая, мертвая, арктическая пустота.
Александр Куракин к ко мне не вернется. Никогда.
Мой Бриллиантовый князь умер для меня в эту самую секунду, разбившись на тысячи мелких, ранящих осколков. Я осталась совершенно одна на этой гигантской шахматной доске. Но теперь, лишившись своей главной уязвимости — слепой надежды на его возвращение, — я стала по-настоящему свободной. И по-настоящему опасной.
Глава пятидесятая
Глава 50. Венец из белого золота и Крымская империя
Пышная свадьба цесаревича Павла Петровича и великой княгини Марии Федоровны прогремела с таким размахом, какого Петербург не видел со времен коронации самой Екатерины. Зимний дворец утопал в море привозных роз, белого шелка и золотой парчи. Празднества длились несколько дней: торжественное венчание в Казанском соборе, грандиозные банкеты на сотни персон, балы, где бриллианты на придворных слепили глаза, и нескончаемые салюты, сотрясавшие ночное небо над Невой.
В этой праздничной суматохе я была занята по уши. Сон превратился в непозволительную роскошь. Новая великая княгиня, испуганная чужой страной и строгим русским этикетом, буквально вцепилась в меня. Мария Федоровна без меня и шагу ступить не могла: я проверяла ее наряды, подсказывала, кому из статс-дам нужно улыбнуться ласковее, а кого — одарить лишь холодным кивком, и буквально за руку водила ее по бесконечным анфиладам дворца.
— О, Аннет, ради Бога, не уходи! — шептала она мне бледными губами перед каждым выходом к гостям, судорожно сжимая мои пальцы. — Если тебя не будет рядом, я забуду все русские слова и упаду в обморок прямо перед Императрицей!
Я улыбалась ей, поправляла тяжелый кружевной шлейф и шептала ободряющие слова. Я стала ее незаменимым щитом. Сам цесаревич Павел, хоть и продолжал важно задирать свой курносый нос в прусском мундире, теперь смотрел на меня уже не с такой яростной враждебностью. Он видел, как его обожаемая молодая жена расцветает в моем присутствии, и был вынужден сдерживать свой гнев. Мой расчет оправдался на все сто процентов.
Но если дни мои были отданы изнурительной придворной службе и немецкой принцессе, то ночи… ночи безраздельно принадлежали Джеймсу.
Едва во дворце затихала музыка, и тяжелые кареты гостей разъезжались, я сбрасывала парчовое платье и тайно ускользала на Английскую набережную. В объятиях лорда Мальмсбери я искала не просто утешения — я искала наркоз. Весть о парижском бастарде Александра Куракина выжгла во мне всё живое, оставив лишь пепел. И в постели англичанина я топила эту невыносимую, удушающую боль. Наша страсть стала еще более неистовой, граничащей с безумием. Джеймс задыхался от моего напора, он боготворил меня, отдавая свое тепло, свою нежность и, сам того не замечая, раскрывая последние карты британской дипломатии. Я забирала всё, затыкая рот собственной совести. Капкан Светлейшего князя захлопнулся на шее английского льва намертво.
Потёмкин был доволен мной как никогда. Мои зашифрованные донесения о действиях Англии в колониях и планах кабинета министров в Лондоне ложились на его стол с точностью швейцарских часов. Григорий Александрович понимал, какую цену я плачу за эту информацию, и умел платить по счетам.
Наша встреча произошла в его секретном кабинете на исходе свадебной недели. Потёмкин, уставший, но торжествующий, сидел в кресле, попыхивая трубкой. Увидев меня, он не стал тратить время на пустые комплименты.
— Твои карточные полтины сотворили чудо, Одоевская, — басом пророкотал он, протягивая мне массивную кожаную папку, скрепленную тяжелыми печатями. — Мои люди в Бахчисарае закончили дело. Татарские мурзы оказались сговорчивыми, когда увидели русское золото. Забирай. Отныне ты — полновластная хозяйка.
Я дрожащими от усталости пальцами развязала тесемки и открыла папку. Внутри лежали официальные документы, написанные витиеватой вязью на двух языках — ханские ярлыки и купчие крепости, подтвержденные подписью самого Потёмкина.
Я вглядывалась в названия географических точек, и мое сердце забилось в бешеном ритме.
Это были колоссальные, бескрайние территории на Южном берегу Крыма. Огромная, пустая береговая линия, раскинувшаяся от самой Ялты до Гурзуфа. Земля, зажатая в узких тисках между величественными, седыми Крымскими горами и лазурной, сверкающей гладью Черного моря.
Для людей восемнадцатого века эти угодья казались диким, бесполезным краем. Потёмкин смотрел на них как на стратегический плацдарм, татарские мурзы — как на бесплодные скалы, где могут пастись только козы, и откуда нужно скорее бежать, пока не пришла регулярная русская армия. Они думали, что обвели глупую русскую фрейлину вокруг пальца, выменяв пустыню на золото.
Но я-то была Алисой из двадцать первого века!
Я смотрела на эти пожелтевшие пергаменты и видела не дикие скалы и колючки. Я видела будущую русскую Ривьеру. Царские ливадийские дворцы, роскошные виллы, виноградники Массандры, знаменитый Артек у подножия Медведь-горы — Аю-Дага. Я держала в руках документы на самую дорогую, самую элитную землю будущих столетий. Стоимость этих «пустых территорий» в моем времени исчислялась бы миллиардами долларов.
— Ну что, шпионка, довольна? — Потёмкин выпустил густое облако дыма, внимательно следя за выражением моего лица. — Дичь, конечно, первозданная. Камни да солнце. Но море теплое, как парное молоко. Построить там себе лачугу — и можно до конца дней греть старые кости.
— Это прекрасно, Ваша Светлость, — тихо ответила я, бережно прижимая папку к груди. В моих глазах больше не было слез о предательстве Куракина. В них загорелся новый, холодный огонь. — Это больше, чем прекрасно. Вы дали мне свободу.
— Земля — это лучшая свобода, Анна, — серьезно произнес Потёмкин, поднимаясь с кресла. — Мужчины могут предавать, государи — ссылать в опалу, но земля всегда останется под твоими ногами. Береги эти бумаги. Настанет день, и этот дикий берег спасет тебя от любой бури.
Я поклонилась Светлейшему и вышла в коридор. Свадебный шум затихал, в залах дворца гасили свечи. Александр Куракин мог оставаться в Париже со своим бастардом и своей крепостной девкой, упиваясь бриллиантовым блеском Версаля. Он думал, что разбил мне сердце. Но он лишь освободил меня от иллюзий.
У меня был дом в Москве, пятьсот душ в Тамбове, шляхетский замок на Украине и
