Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов
глава пятьдесят первая
Глава 51. Водяной ад и стальная воля
Осень 1777 года принесла в Петербург не просто холодные дожди, а подлинный апокалипсис.
Всё началось в ночь с 20 на 21 сентября (или 10 сентября по старому, привычному для этого века стилю). Еще с вечера зарядил яростный, шквалистый ветер с залива, который гнал балтийскую волну наперерез течению Нвы. Я сидела в своих покоях, пытаясь читать при свете свечи, когда со стороны Петропавловской крепости раздался первый пушечный выстрел — страшный, глухой сигнал тревоги, предупреждающий город о наводнении. Но в этот раз стихия не дала людям времени на спасение. Наводнение началось внезапно, с такой сокрушительной, первобытной скоростью, что столица оказалась совершенно беззащитна.
Уровень воды в Неве стремительно рос каждую минуту, поднявшись в итоге на немыслимые, катастрофические 321 сантиметр выше ординара.
Вскоре весь Зимний дворец превратился в осажденную крепость посреди бескрайнего, бушующего грязного моря. Вода хлынула на дворцовые площади, затапливая подвалы, первые этажи и каретные сараи. Ветер выл так, словно сама природа решила стереть безумное творение Петра Великого с лица земли. Стекла в высоких окнах дрожали и жалобно звенели, готовые разбиться в дребезги под напором шторма.
Из-за чрезвычайного положения меня, как доверенное лицо, вызвали в личные покои Императрицы. Пробираясь по темным, погруженным в панику коридорам, где слуги лихорадочно спасали ценные бумаги и перетаскивали сундуки на верхние этажи, я чувствовала, как внутри меня разрастается липкий, первобытный ужас.
В малой гостиной Екатерина II лично наблюдала за происходящим бедствием. Огромные окна выходили прямо на Неву. Я опустилась на низкий пуфик неподалеку от ее кресла, чувствуя, как дрожат мои колени. Мой разум человека из двадцать первого века, привыкший к прогнозам погоды, дамбам и службам спасения, пасовал перед этим хаосом. Я была парализована страхом.
За окном, в неверном свете молний и редких факелов, разворачивался сущий ад.
— Посмотри туда, Аннушка, — тихо, но удивительно спокойно произнесла Екатерина, указывая рукой на стекло. — Река взбунтовалась, как непокорный подданный.
Я заставила себя взглянуть в окно и подавила крик, прижав ладонь к губам. Прямо на Дворцовой набережной, там, где еще вчера прогуливались нарядные кавалеры, теперь бушевали гигантские волны. Сила шторма была так велика, что из порта пригнало и выбросило на гранитные мостовые огромные трехмачтовые купеческие корабли. Их мачты зловеще качались на фоне черного неба, а корпуса с треском бились о каменные парапеты. Вода подошла к самому крыльцу Зимнего дворца, заливая парадные ступени.
Но самое страшное несла в себе сама вода. Потоки увлекли за собой обломки деревянных мостов, крыши рушащихся домов, мебель, домашний скот… и людей. Вспышка молнии выхватила из темноты страшную картину: мимо дворцовых стен, покачиваясь на волнах, плыли распухшие человеческие трупы. Стихия не щадила никого. Из темноты доносились далекие, разрывающие душу крики о помощи, но спасти тех, кто оказался в водяной ловушке, было невозможно.
Особенно сильно пострадали низинные районы — Коломна и Галерная гавань на Васильевском острове. Там деревянные дома бедняков рушились, как карточные домики, погребая под собой целые семьи. Глубина воды там была наибольшей, превращая жилые кварталы в братскую могилу.
Я сидела в страхе, сжавшись в комок, едва сдерживая слезы от этого зрелища. Мир восемнадцатого века, казавшийся мне до этого роскошным и изящным, вдруг обнажил свои безжалостные, хрупкие кости.
И посреди всего этого водяного безумия, страха и ужаса, Императрица Екатерина II оставалась истинным образцом смелости и невероятной твердости духа.
На ее лице не было ни тени паники. Ее осанка оставалась безупречно прямой, а руки, лежащие на подлокотниках кресла, не дрожали. Пока город тонул, она хладнокровно подошла к своему секретеру, обмакнула перо в чернильницу и принялась писать письмо своему европейскому корреспонденту, словно вела обычную светскую беседу.
— Вода подошла к самому крыльцу дворца, — вслух, размеренно диктовала она себе, и ее ровный голос странным образом успокаивал меня, заглушая вой бури. — А на набережной громоздились трехмачтовые купеческие корабли… Это печальное зрелище, Анна, но Империю не смыть одним наводнением. Мы выстоим.
Она повернулась ко мне, и в ее пронзительных синих глазах горел тот самый стальной, царственный огонь, который когда-то помог ей занять русский престол. Екатерина не боялась стихии. Она принимала вызов судьбы с гордо поднятой головой.
— Перестань дрожать, дитя мое, — мягко произнесла Государыня, подходя ко мне и кладя свою теплую руку на мое плечо. — Вода отступит. Завтра начнется работа. Мы отстроим Коломну заново, сделаем ее каменной. Петербург видел много бед, и это лишь закалит наш народ.
Когда забрезжил серый, хмурый рассвет, шторм наконец начал стихать, и вода поползла обратно в русло, обнажая страшные разрушения. Разрушенная городская инфраструктура, размытые дороги, тысячи оставшихся без крова людей — восстановление всего этого займет много лет и потребует значительных финансовых ресурсов из казны.
Но глядя на то, как Екатерина уже с утра отдавала четкие, жесткие приказы министрам о выделении хлеба, отправке гвардейцев на расчистку завалов и погребение погибших, я поняла одну важную вещь. Власть этой женщины держалась не на позолоте карет и не на фаворитах в ее спальне. Ее настоящей силой была эта первобытная, непреклонная воля, способная противостоять даже разъяренной Неве. И сидя рядом с ней в ту страшную ночь, я научилась у нее главному правилу этого века: в любой буре нужно оставаться кремнем.
глава пятьдесят вторая
Глава 52. Рождественский снег и версальский незнакомец
Зима милосердно укрыла изувеченный осенним наводнением Петербург толстым, сверкающим слоем чистого снега. Приближалось Рождество. Зимний дворец вновь наполнился запахом хвои, воска и предвкушением праздничных балов. Казалось, жизнь вернулась в свое привычное, блестящее русло.
Но моя рутина была взорвана совершенно неожиданным известием. В столицу из Парижа внезапно, словно спасаясь от пожара, вернулась Амалия.
От той ослепительной светской львицы, которая уезжала покорять Версаль с миллионами покойного Голицына, не осталось и следа. Когда я впервые увидела ее, она больше напоминала сломанную куклу. Амалию мутило от любых запахов, она целыми днями рыдала, уткнувшись в подушки, и находилась в глубочайшей, черной депрессии.
Она была беременна.
Понимая, что подруга находится на грани нервного срыва, я поспешила в покои Императрицы. Екатерина, выслушав
