Попаданка. Тайны модистки Екатерины. - Людмила Вовченко

— А если он не принесёт?

Елизавета пожала плечами:

— Тогда мы найдём другого, кто принесёт. В этом времени люди любят власть. А я… я люблю результат.

Дверь открылась. Писарь вернулся с большой книгой. Положил её на стол так, будто она весила не бумагу, а судьбы.

Елизавета открыла. Страницы были исписаны мелким почерком. Она не сразу нашла нужное, но когда нашла — сердце у неё ухнуло вниз.

Платежи были. Регулярные. А потом — внезапно остановились. Не потому что деньги закончились. Потому что кто-то «забыл» провести отметку.

— Вот оно, — выдохнула сестра, наклоняясь ближе. — Они… они…

Елизавета подняла руку, останавливая её.

— Тише. Не здесь.

Она подняла взгляд на писаря.

— Скажите, у вас есть начальник?

Писарь кивнул.

— Есть.

— Прекрасно. Мы пойдём к нему. Сейчас. И вы — с нами. Потому что мне нужно, чтобы вы повторили то, что я вижу. Своим языком. Вашими словами. И желательно — очень честно.

Писарь дрогнул.

— Сударыня…

Елизавета улыбнулась снова.

— Не сударыня. Сегодня я — беда. Вставайте.

К начальнику они попали не сразу. Их пытались задержать, отговорить, «назначить другое время». Но Елизавета уже вошла в режим, который в XXI веке включался перед важной съёмкой со звездой: когда нет времени на «потом». Только «сейчас».

Кабинет начальника был просторнее, теплее. На стенах висели карты и какие-то бумаги. На столе — перо, печати, аккуратно сложенные документы. Человек за столом был тяжёлый, уверенный, с тем самым лицом, которое говорит: «Я привык, что меня слушают».

Он посмотрел на Елизавету сверху вниз — и тут же оценил: вдова, но не сломанная. Богатство? Непонятно. Опасность? Возможно.

— Сударыня Оболенская, — сказал он ровно. — Чем обязан?

Елизавета положила перед ним книгу.

— Тем, что меня пытались обокрасть.

Сестра вздрогнула. Монашка перекрестилась. Писарь побледнел ещё сильнее.

Начальник нахмурился:

— Осторожнее со словами.

— Я осторожна, — спокойно ответила Елизавета. — Но точна. Вот платежи. Вот отметки. Вот исчезновение отметок. А вот письмо, которое доказывает, что счёт существовал. Я хочу знать, кто остановил выплаты. И почему моё имение оказалось под угрозой.

Начальник листал, молчал. С каждым перелистыванием его пальцы становились тяжелее.

— Это серьёзно, — сказал он наконец.

— Именно, — кивнула Елизавета. — Поэтому я пришла к вам, а не устроила скандал на весь двор. Хотя, признаюсь, идея была.

Начальник посмотрел на неё внимательно.

— Кто дал вам это письмо?

Елизавета чуть улыбнулась — так, чтобы не раскрыть лишнего.

— Человек, который знал, что правда не должна умереть вместе с ним.

Начальник выдержал паузу, потом коротко сказал писарю:

— Оставь нас.

Писарь выскочил из кабинета, как будто его выпустили из клетки.

Начальник поднял взгляд на Елизавету:

— Я разберусь. Но вам придётся… ждать. Это не дело одного дня.

Елизавета наклонилась вперёд:

— Я могу ждать. Но я не умею ждать молча. И, к слову… — она достала из сумочки второй конверт — тот, что принёс военный, — и положила рядом. — Императрица довольна моей работой. Я буду при дворе. И если я захочу, я могу задать один вопрос там, где ответы дают быстрее.

Начальник посмотрел на неё — и впервые в его глазах мелькнуло уважение.

— Вы умны, сударыня.

— Я просто устала быть удобной, — ответила Елизавета.

Когда они вышли на улицу, город показался другим. Не ярмарочным. Не шумным. А опасным. Потому что теперь Елизавета знала: в этом мире ей улыбаются не только люди. Ей улыбаются схемы.

Сестра шла рядом и молчала, сжав кулаки так, что побелели костяшки.

— Они хотели украсть у нас всё, — прошептала она наконец. — Брат… — голос сорвался.

Елизавета остановилась, повернулась к ней.

— Они не украли, — сказала она твёрдо. — Потому что мы здесь. Потому что ты не одна. И потому что я… — она усмехнулась, — я слишком упряма, чтобы меня списали.

Монашка тихо сказала:

— Ты страшная женщина.

Елизавета посмотрела на неё и вдруг улыбнулась по-настоящему.

— Нет. Я просто женщина, которой больше нечего терять. А это… намного опаснее.

Она подняла голову. Над городом небо стало яснее, и в этом ясном небе Елизавета вдруг увидела не прошлое, а свою будущую дорогу: двор, салон, бал, Ржевский с его насмешками, императрица с её внезапной лаской… и где-то рядом — тонкая нить правды, которая, если её потянуть, может вытянуть целую жизнь.

— Поехали домой, — сказала она сестре. — Нам ещё нужно подготовить приём. И… — она чуть прищурилась, — мне очень интересно, кто первым прибежит ко мне с улыбкой, когда узнает, что я не утонула.

Сестра впервые за долгое время рассмеялась — коротко, почти зло.

— Пусть бегут.

— Пусть, — кивнула Елизавета. — Я им… причёску поправлю. Чтобы удобнее было падать.

Глава 14.

Глава 14.

Город дышал ночью иначе — глубже, тише, опаснее. Днём он был суетливым и шумным, словно торговец, выкрикивающий цену, а ночью превращался в заговорщика: шептал шагами по мостовой, скрипом вывесок, редким смехом из открытых окон. Елизавета чувствовала это кожей, когда карета остановилась у ворот её временного дома.

Она не спешила выходить. Сидела, сжимая в пальцах перчатки, и ловила собственное дыхание — слишком частое, слишком горячее для женщины, которая весь день держала себя в руках, словно натянутую струну.

— Вы дрожите, — сказал Ржевский спокойно.

Он сидел напротив, расслабленный, будто всё происходящее было для него не испытанием, а игрой. Мундир на нём сидел безупречно, но сейчас —