Попаданка. Тайны модистки Екатерины. - Людмила Вовченко

впервые — он не казался частью маскарада. Без зала, без музыки, без взглядов. Просто мужчина. Опасно спокойный.

— Я устала, — ответила Елизавета и тут же мысленно усмехнулась себе: ложь была слабая, почти детская.

Ржевский наклонил голову, изучая её лицо. В его взгляде не было насмешки — и это настораживало сильнее любых слов.

— Вы сегодня изменили многое, — сказал он. — И не только для себя.

— Я просто делала свою работу.

— Нет, — тихо возразил он. — Вы делали выбор.

Карета остановилась окончательно. Лакей открыл дверь, холодный воздух ворвался внутрь, остудив щеки, но не мысли. Елизавета поднялась, собираясь выйти первой — как всегда, — но Ржевский встал тоже и вдруг оказался слишком близко. Настолько, что она почувствовала тепло его тела сквозь ткань платья.

— Не здесь, — прошептала она.

Он усмехнулся — тем самым выражением, которое раньше её раздражало.

— Вы боитесь?

— Я умею думать, — резко ответила она и шагнула в сторону.

Он не стал удерживать. Это было почти хуже.

В доме было тихо. Слуги уже спали, сестра мужа увела монашку к себе, и даже город будто отступил, оставив их вдвоём в этом пространстве — слишком тесном для двоих взрослых людей с нерешёнными желаниями.

Елизавета сняла перчатки, медленно, будто оттягивая момент. Сердце билось где-то в горле.

— Вы сегодня были… холодны, — сказал Ржевский, проходя за ней в гостиную.

— А вы — непозволительно самоуверенны.

— Это мой недостаток, — согласился он легко. — И моё оружие.

Она повернулась к нему резко.

— Вы даже не понимаете, во что лезете.

Он сделал шаг ближе.

— Напротив. Я слишком хорошо понимаю. Вы — не та женщина, за которую вас принимают. И это… — он задержал взгляд на её губах, — сводит с ума.

В комнате повисла тишина, натянутая, как шелковая лента перед разрывом. Елизавета чувствовала, как внутри поднимается волна — не робость, нет. Гнев. Желание. Усталость от постоянного контроля.

— Вы привыкли брать, — сказала она тихо. — Привыкли, что вам уступают. Я — не уступлю.

— Я и не прошу, — ответил он так же тихо. — Я предлагаю.

Он наклонился — не резко, не грубо. Это было почти нежно. Почти. Их губы встретились на мгновение — короткое, как вспышка. Но этого хватило, чтобы по телу Елизаветы прошла дрожь, не имеющая ничего общего со страхом.

Она отстранилась первой. Рука взметнулась — пощёчина вышла звонкой, хлёсткой. Ржевский даже не шелохнулся, только медленно выдохнул.

— Вот теперь честно, — сказал он. — Теперь вы настоящая.

Елизавета отвернулась, чувствуя, как горят щёки — не от удара, а от признания, которое не хотела делать даже себе.

— Уходите.

Он не стал спорить. Взял шляпу, остановился у двери.

— Я уйду, — сказал он спокойно. — Но это не конец. Вы слишком живая, чтобы спрятаться за работой и долгами. А я… — он усмехнулся, уже привычно, — я терпелив.

Дверь закрылась.

Елизавета осталась одна.

Она медленно опустилась в кресло, прижала ладони к лицу и впервые за долгое время позволила себе не думать о планах, интригах, Екатерине, салонах и деньгах. Только о том, как её тянет к мужчине, которого разум подсказывает опасаться.

Ночью ей снились руки — сильные, уверенные, но не берущие силой. Она проснулась резко, с учащённым дыханием, и долго смотрела в темноту, понимая простую и страшную вещь: страсть не спрашивает разрешения. Она просто приходит.

Утром город снова стал обычным — шумным, деловым. Но для Елизаветы что-то изменилось. Она больше не была просто женщиной, выживающей в чужом времени. Она стала женщиной, которая хочет.

А это, пожалуй, было самым опасным из всех её приключений.

Утро встретило её не светом, а звуками. Где-то внизу скрипнула дверь, звякнула посуда, шаги — осторожные, домашние. Жизнь шла своим чередом, будто ночью ничего не произошло. Будто её сердце не сбилось с привычного ритма, будто пощёчина не жгла ладонь воспоминанием.

Елизавета сидела у окна, укутанная шалью, и смотрела, как по улице медленно тянутся телеги. Она ловила себя на том, что ищет взглядом знакомую фигуру — глупо, бесполезно. Ржевский не был из тех, кто появляется случайно. Он приходил только тогда, когда считал нужным.

— Значит, так, — пробормотала она себе под нос. — Ты взрослая женщина. Не девочка. Не барышня из пансиона. И уж точно не героиня дешёвого романа.

Слова звучали разумно. Тело с ними не соглашалось.

Сестра мужа вошла без стука, как делала всегда. В руках — поднос с чаем. Она посмотрела внимательно, слишком внимательно, и Елизавета сразу поняла: вид у неё соответствующий.

— Он был здесь, — не спросила, а сказала сестра.

Елизавета кивнула.

— И?

— И ты его не выгнала сразу.

— Я его выгнала, — сухо ответила она. — Чуть позже.

Сестра усмехнулась, ставя поднос.

— Значит, зацепил.

— Он опасен, — сказала Елизавета, глядя в чашку. — Такие мужчины ломают жизни. Не нарочно. Просто по дороге.

— А ты не из тех, кого ломают, — спокойно ответила та. — Ты из тех, кто выживает. И меняет правила.

Елизавета подняла взгляд. В этих словах не было лести — только констатация факта. И от этого стало неожиданно легче.

Весь день прошёл в делах. Примерки, списки, расчёты. Она погрузилась в работу с головой — так, как умела всегда. Руки двигались уверенно, голос звучал спокойно, мысли складывались в чёткие схемы. Она снова была хозяйкой положения. Почти.

Ржевский не появлялся. Не присылал записок. Не напоминал о себе. И это злило куда сильнее, чем его присутствие.

К вечеру пришло письмо от двора — короткое, сухое. Екатерина назначала дату следующей