Попаданка. Тайны модистки Екатерины. - Людмила Вовченко

имя… И вот это, — она постучала ногтем по строке, — «потребуй у писаря книгу долговых отметок». Если человек пишет так, значит, он не мечтал. Он действовал.

Сестра вздохнула. Её взгляд стал жёстче.

— Если они… если они правда присвоили… — она не договорила, потому что у таких слов есть вкус: горький, металлический.

— Тогда у них будет день плохих новостей, — сухо сказала Елизавета. И сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало.

Монашка подняла на неё глаза — серьёзные, настороженные.

— Ты говоришь так, будто… будто знаешь, что делать.

Елизавета усмехнулась, но без хвастовства — скорее с самоиронией.

— Я в своём времени знала, как успокоить женщину, у которой волосы не так лежат перед выходом в свет. Поверь, после этого меня уже ничем не напугаешь. Женщина с испорченной причёской — это вам не враг, это стихийное бедствие.

Сестра фыркнула. Монашка… кажется, тоже едва сдержала улыбку, но тут же сделала вид, что это был кашель.

Город встретил их шумом — не громким, а многослойным, как оркестр, который настраивается: тут стук копыт, там крики торговцев, где-то звяканье посуды, визг колёс, смех, ругань, лай собак. Воздух был густой — пахло конским потом, дымом, сыростью от реки и сладкой выпечкой, что тянулась из лавок, будто город нарочно дразнил тех, кто приехал сюда не гулять, а решать судьбу.

Елизавета смотрела вокруг и ловила себя на странной двойственности: с одной стороны — восторг, как у туристки, попавшей в оживший фильм; с другой — деловая злость, потому что она сюда не ради красоты. Красоту она себе ещё устроит. Но сначала — счетоводы.

Они остановились у лавки аптекаря — той самой, где уже делали первые пробные партии румян и помады. Вывеска была скромная, но внутри пахло так, что Елизавета почти физически расслабилась: сушёные травы, спиртовые настойки, мята, лаванда, что-то смолистое, как сосна. Запах профессионализма. Запах порядка.

Аптекарь — мужчина сухой, с носом, который будто всю жизнь принюхивался к опасности — поклонился сестре, посмотрел на Елизавету, как на явление, и на монашку — как на моральный вызов.

— Сударыня Оболенская, — сказал он почтительно. — Я… признателен за честь.

— А я признательна за то, что у вас руки растут откуда надо, — ответила Елизавета ласково, но с лёгкой насмешкой. — Мне нужна ещё партия. И не спорьте. Мне нужно много.

Из-за занавески выглянула девушка — дочь аптекаря. Рыжеватая, с россыпью веснушек и глазами, которые горели любопытством. Она увидела Елизавету и сразу шагнула ближе, будто её тянуло магнитом.

— Сударыня… я… я попыталась сделать тот оттенок… «пыльную розу»… — выпалила она и тут же покраснела, потому что в этом времени женщинам полагалось молчать, пока старшие говорят.

Елизавета прищурилась, оценивающе.

— Покажи.

Аптекарь нахмурился:

— Дочь…

Елизавета подняла ладонь:

— Не мешайте. Я не для того сюда пришла, чтобы ваш талант сгнил в чулане.

Девушка вынесла маленькую коробочку. Елизавета открыла — внутри была мазь, чуть неровная по структуре, но цвет… цвет был почти правильный. Чуть теплее, чем надо, но это уже можно поправить.

— Неплохо, — сказала Елизавета. — Только добавь каплю… — она задумалась, — каплю чего-то холодного. Может, настой фиалки? Или… у вас есть сушёная черника?

Девушка распахнула глаза.

— Есть!

— Вот и отлично. А теперь слушай: если хочешь учиться — будешь учиться. Мне нужен человек, который умеет смешивать цвета. И не только для лица. Для жизни тоже.

Монашка тихо перекрестилась, но уже без прежнего ужаса. Сестра покачала головой и пробормотала:

— Ты опасная женщина, Лиза. Ты людям головы поворачиваешь.

— Я парикмахер, — фыркнула Елизавета. — Это моя работа.

Они вышли из аптеки с пакетами, в которых шуршали баночки и мешочки с травами. Монашка несла всё это, как будто несла запрещённые книги. Сестра держалась строго, но в уголках губ у неё играла улыбка: она явно начинала получать удовольствие от того, как Елизавета ломает привычные правила.

Следующим пунктом была контора — то место, куда указывало письмо. Не дворец, не храм, не светская гостиная. Скучная, каменная, с дверью, которая скрипит так, будто сама устала от человеческих долгов.

Внутри пахло чернилами, сыростью и властью мелких людей: тех, кто считает себя хозяином жизни, потому что у него ключ от шкафа с книгами.

Писарь был человек с лицом, которое навсегда застряло между «подлизываюсь» и «презираю». Он поднял глаза на сестру, на монашку, на Елизавету — и в этих глазах мелькнуло узнавание.

И это было плохо.

— Сударыня Оболенская… — протянул он, и голос у него стал сладким, как мёд, в котором плавает яд. — Какая честь.

Елизавета улыбнулась в ответ так мило, что сама бы себе не поверила.

— Я тоже рада. Особенно тому, что вы меня узнали. Значит, не придётся долго объяснять, почему я пришла.

Она положила письмо на стол.

— Мне нужна книга долговых отметок. И сведения по счёту, который был открыт на имя моего покойного мужа.

Писарь бросил взгляд на письмо и чуть заметно побледнел.

— Сударыня… это… не так просто.

— Всё в этой жизни не так просто, — ответила Елизавета мягко. — Но у меня есть талант упрощать. Особенно, если мне помогают.

Она наклонилась чуть ближе, и голос её стал тихим:

— Вы ведь понимаете, что если здесь есть ошибка… или махинация… то это не просто “бумажная оплошность”. Это — воровство. А воровство… — она сделала паузу, — не любит света.

Писарь сглотнул.

— Я… я посмотрю.

Он поднялся и исчез за дверью. Елизавета выдохнула.

Сестра прошептала:

— Он боится.

— Он не боится, — ответила Елизавета, не отрывая глаз от двери. — Он вспоминает, сколько стоит его шея.

Монашка тихо спросила: