Попаданка. Тайны модистки Екатерины. - Людмила Вовченко

за неё, как иголка за тонкую ткань. Не было там признаний. Не было романтики. Было… распоряжение судьбой. Адрес. Намёк на деньги. Указание, где «лежит то, что принадлежит вам по праву». И подпись — чёткая, мужская.

— Так… — прошептала Елизавета. — Значит, ты всё-таки существовал. И был умнее, чем я думала.

Она опустилась на стул, и дерево под ней тихо скрипнуло — старый дом словно тоже хотел услышать. В голове закружились мысли, как пудра в воздухе: если у прежней Елизаветы были долги — значит, деньги она прятала. Но письмо говорило о другом: о счёте. О том, что можно получить. О том, что кто-то мог перехватить.

И вот здесь в ней проснулась не парикмахерша, не модистка, не “креативная девочка со звёздами”, а взрослая женщина, которая умеет видеть схемы.

— Ага, — сказала она вслух и вдруг усмехнулась, горько и зло. — Значит, меня пытались списать. Вдовушка без головы. Без памяти. Без прав. Очень удобно.

Она поднялась и подошла к окну. На улице было движение: слуги носили корзины, где-то хрустел песок под сапогами, на кухне уже пахло кашей. Жизнь шла. А она стояла на перекрёстке, где один шаг — и ты снова в роли “приживалки”, а другой — и ты начинаешь играть по своим правилам.

В этот момент дверь снова приоткрылась, и в комнату заглянула сестра покойного мужа — худая, в простом, выношенном платье, но с глазами, в которых уже не было прежней ненависти. Было упрямство. И осторожная надежда.

— Ты бледная, — сказала она без приветствий. — Тебе опять плохо?

Елизавета повернулась к ней и вдруг почувствовала странное тепло: вот она — настоящая опора. Не двор. Не императрица. Не мужчины в мундире. Женщина, которая могла бы стать врагом, но учится быть союзником.

— Мне… не плохо, — сказала Елизавета и подняла письмо. — Мне интересно.

Сестра подошла ближе, прочла глазами первые строки — и резко втянула воздух.

— Это… от него? — голос дрогнул. — От моего брата?

Елизавета не знала, что ответить честно. Потому что её правда была другой. Но она видела, как дрожат пальцы сестры, как в горле у той стоит комок, который не рассосётся ни временем, ни работой. И впервые за долгое время Елизавета ощутила не только азарт и страх, а… ответственность.

— От него, — сказала она мягко. — И я думаю, он хотел, чтобы ты тоже знала: он не бросил вас. Он… пытался.

Сестра закрыла глаза, и по её лицу пробежала тень — та самая горечь, которую Елизавета вчера почти не замечала за хозяйственными заботами.

— А я его ненавидела за то, что он ушёл… — прошептала она. — А он… он думал о нас.

Елизавета подошла и осторожно положила ладонь ей на плечо.

— Мы разберёмся, — сказала она твёрдо. — С долгами. С теми, кто “забыл” про счёт. С теми, кто хотел поживиться. Я, знаешь ли, в своём времени тоже умела добиваться своего. Просто там я добивалась хорошей линии стрижки. А тут… — она усмехнулась. — Тут добьюсь справедливости. Хотя бы настолько, насколько мне позволят.

Сестра посмотрела на неё, и в глазах её впервые мелькнула не презрительная память о прежней Елизавете, а уважение к новой.

— Ты… странная, — выдохнула она. — Но… мне с тобой спокойнее.

Елизавета криво улыбнулась.

— Отлично. Значит, план такой: сегодня я еду в город. В аптеку — за своими “греховными” баночками, — она подмигнула и тут же вспомнила монашку. — И да, монашку тоже возьмём. Пусть привыкает к жизни. А потом… потом мы пойдём туда, куда указывает письмо. И если кто-то там решит, что вдову можно обмануть… — она чуть прищурилась. — Я ему объясню. Красиво. С укладкой. Но объясню.

Сестра вдруг тихо рассмеялась сквозь слёзы.

— Ты невозможная.

— Я профессиональная, — парировала Елизавета и почувствовала, как внутри возвращается её привычная сила — та, что всегда спасала её в салоне, когда перед тобой капризная звезда и десять минут до выхода на красную дорожку.

И всё же… когда сестра вышла, Елизавета осталась у окна и задумалась о другом: о том, как военный смотрел. Как будто видел в ней не вдову и не слухи, а женщину. И о том, что где-то в зале приёма, среди шелестящих платьев и улыбок, живёт ещё один мужчина — Ржевский — который, кажется, всё ещё считает, что может играть женщинами, как картами.

— Ну-ну, — прошептала Елизавета, поправляя на шее ленту. — Попробуй. Только предупреждаю: я не фрейлина. Я — катастрофа с хорошим вкусом.

Глава 13.

Глава 13.

В город они выехали рано — в то самое время, когда небо ещё не решило, быть ему серым или голубым, и висело над землёй, как недошитый кусок ткани: уже понятно, что будет красиво, но пока всё в наметке. Колёса кареты лениво шуршали по дороге, подскакивая на камнях и корнях, и каждый такой толчок отдавался в спине так, будто эпоха специально проверяла Елизавету на прочность: «Ну что, модистка, привыкла к мягким креслам? А вот тебе — реальность».

Она сидела напротив сестры покойного мужа, а рядом — монашка, та самая «информаторша», которая когда-то казалась Елизавете лишь мостиком из монастыря в жизнь, а теперь… теперь эта женщина становилась чем-то вроде соучастницы. И это было странно: соучастница в грехе помады. Соучастница в грехе свободы.

Монашка держала руки сложенными на коленях, но пальцы её то и дело нервно теребили край рукава — видно, она одновременно боялась города и… ждала его. Ждала так же, как женщина ждёт первое свидание после долгих лет одиночества: страшно, неловко, но сердце всё равно бьётся быстрее.

— Ты уверена, что нам надо именно туда? — спросила сестра, глядя в окно, где мелькали деревья и редкие избы.

Елизавета кивнула, прижимая к ладони письмо.

— Уверена. Оно слишком конкретное, чтобы быть чьей-то поэзией. Адрес,