Попаданка. Тайны модистки Екатерины. - Людмила Вовченко

class="empty-line"/>

Елизавета не обольщалась. Она прекрасно понимала: всё, что у неё сейчас есть, держится на тонком равновесии между талантом, полезностью и прихотью власти. Но в отличие от своей предшественницы, она не собиралась тратить этот шанс на пустые интриги и выжидание.

Она работала.

Работала так, как умела — с полной отдачей, с азартом, с тем самым живым интересом, который когда-то привёл её в профессию.

В салоне пахло розовой водой, пудрой, нагретыми на солнце тканями и чем-то ещё — новым, неуловимым, словно предвкушение. Аптекарская дочь, теперь её постоянная помощница, раскладывала баночки с помадами и румянами, которые они вместе доводили до идеального оттенка неделями. Монашка — уже без монашеского платка, но с той же сосредоточенной серьёзностью — тренировалась на манекене, аккуратно повторяя движения.

Сестра покойного мужа — та самая, что раньше смотрела на неё с холодной настороженностью, — теперь сидела у окна с пяльцами и смеялась. Смеялась легко, искренне, будто сбросив многолетнюю тяжесть.

— Я никогда не думала, — сказала она однажды, не отрывая взгляда от вышивки, — что в этом доме снова будет так… живо.

Елизавета тогда промолчала. Только улыбнулась. Потому что знала: слова здесь лишние.

Ржевский появился в её жизни не сразу.

Сначала — слухами. Потом — записками, в которых не было ни одного прямого признания, но между строк сквозило внимание. Он не торопился. Не давил. И это раздражало её куда сильнее, чем если бы он снова позволил себе наглость.

Она видела его несколько раз — мельком, на приёмах, в галереях, в коридорах дворца. Он всегда замечал её. И всегда уходил первым.

— Он играет, — сказала сестра однажды вечером, когда они остались вдвоём. — Но не так, как раньше.

— А как раньше? — спросила Елизавета, хотя ответ знала.

— Раньше он брал. Теперь — ждёт.

Это было опасно.

Елизавета прекрасно понимала, что привыкла контролировать ситуацию. В работе, в жизни, в эмоциях. А здесь контроль ускользал — медленно, почти ласково.

Она ловила себя на том, что ждёт его появления. Что прислушивается к шагам за дверью. Что раздражается, когда он не приходит.

— Прекрати, — сказала она себе однажды вечером, глядя в зеркало. — Ты взрослая женщина. Не девочка из романа.

Но отражение смотрело на неё иначе. Взрослая — да. Но живая. И слишком долго она жила без этого огня.

Письмо от Екатерины пришло неожиданно.

Короткое. Без лишних слов. В нём не было приказа — только приглашение. И между строк — ясно читаемое ожидание.

«Государыня желает видеть вас через неделю. Есть вопросы, которые следует обсудить».

Елизавета медленно сложила письмо и закрыла глаза.

Она знала, что за этим стоит. Статус. Обязанности. Возможно — предложение, от которого будет трудно отказаться.

И где-то в глубине души она понимала: разговор этот будет не только о делах.

В тот же вечер Ржевский всё-таки пришёл.

Без предупреждения. Без записки. Просто вошёл — уверенно, как человек, которому больше не нужно разрешение.

— Вы изменились, — сказал он, не делая попытки приблизиться.

— Вы тоже, — ответила она спокойно.

— Нет, — он усмехнулся. — Я просто перестал притворяться.

Молчание между ними было плотным, почти ощутимым.

— Екатерина вызывает вас, — сказал он наконец.

— Я знаю.

— Она любит расставлять фигуры заранее.

— А вы? — Елизавета подняла на него взгляд. — Вы тоже фигура?

Он долго смотрел на неё. Потом медленно покачал головой.

— Нет, Елизавета Алексеевна. Я — риск.

Она не ответила.

Потому что впервые за долгое время поняла: этот риск она готова принять.

Елизавета проснулась не от света — в старых домах он приходит осторожно, как незваный гость, сначала ползёт по стене тонкой полосой, потом цепляется за резьбу наличника и уже после — врывается в комнату целым холодным ладонем. Разбудило её другое: запах. Сыроватый, пряный, с примесью древесной золы — так пахли дрова, что топили не «для уюта», а для выживания. И ещё — лёгкий, едва уловимый аромат засушенной розы, будто кто-то ночью ставил возле её изголовья мешочек с лепестками, чтобы хоть чем-то заглушить тяжёлую кислинку старого белья.

Она лежала, глядя в потолок. Потолок был низковат, с трещинками и чуть потемневшими досками, будто время здесь ходило босиком и оставляло следы. В XXI веке она бы уже мысленно составила смету на ремонт, разложила по категориям: «срочно», «терпит», «хочу, но потом». Здесь — тот же рефлекс, только вместо калькулятора в голове возникали лица: сестра покойного мужа, монашка, аптекарева дочь, две горничные, кухарка… И он.

Ржевский.

Елизавета медленно, почти зло, села. На тумбочке стоял таз с водой — вчерашней, но чистой. Рядом — кусок мыла, пахнущий щёлоком и травой, и полотенце, грубое, но выстиранное так тщательно, что оно казалось накрахмаленным жизнью. Она опустила пальцы в воду — холодная, аж будто обиженная. «Прекрасно. Вчера я делала причёски императрице и думала о лебедях, звёздах и перьях, а сегодня снова начинаю утро с ледяной реальности. Очень символично, Лиза. Очень».

Она поднялась и подошла к зеркалу — не стеклянному, а металлическому, слегка мутному. Отражение было всё ещё непривычным: черты лица те же, что она уже начала принимать как свои, но взгляд… взгляд был её, современный, слишком прямой. Вчерашний бал не исчез из глаз — там оставались огни, музыка, густые шлейфы духов, смешанные со свечным воском. Там же, в этих огнях, остался момент, когда Ржевский сказал ей что-то — вроде бы шутку, но в голосе прозвенело нечто другое, опасное. Не ухмылка для публики. Ухмылка для неё.

И это бесило.

«Ты не моя сцена, красавчик. Ты просто… персонаж эпохи. Не выпендривайся».

— Барыня… — тихо раздалось из-за двери.

Елизавета вздрогнула — всё ещё не привыкла, что здесь её зовут «барыней», будто слово — плащ, который можно накинуть и сразу стать другой.