Попаданка. Тайны модистки Екатерины. - Людмила Вовченко

вдруг представила, как на неё наваливаются чужие руки, чужие «милочка, вы же понимаете», чужие «мы так рассчитываем». И захотела отмыться.

Она сделала шаг назад, будто инстинктивно сохраняя дистанцию.

— Благодарю за предупреждение, — сказала она.

Разумовский кивнул.

— Я не предупреждаю. Я… наблюдаю. И, возможно, — добавил он чуть мягче, — я не против, чтобы вы выжили. Вы… полезны.

«Ах, вот оно. Полезна. Не красива, не любима, не желанна — полезна. Прекрасно. Всё как я люблю.»

Она улыбнулась, но в улыбке было больше стали.

— Полезность — лучше, чем пустота, — ответила она.

Разумовский удивлённо взглянул, будто не ожидал такого философского поворота от «модистки».

И в этот момент — как будто по сценарию, который писал не автор, а сама судьба — послышались другие шаги. Быстрые. Лёгкие. Чуть ленивые, как у человека, который уверен, что мир его ждёт.

Елизавета ещё не повернулась, а уже поняла: это он.

Голос прозвучал с той самой безупречной вежливостью, за которой всегда прячется насмешка:

— Ах, вот где вы спрятались, госпожа Оболенская. Я уже подумал, что вы сбежали от своих поклонников… или, наоборот, пошли их собирать.

Елизавета повернула голову — и увидела Ржевского.

Он выглядел так, будто бал — его естественная среда обитания. Высокий, подтянутый, в мундире, который сидел на нём как влитой. Волосы — светлые, аккуратно убранные, взгляд — голубой, насмешливый, и в этом взгляде было столько уверенности, что хотелось либо рассмеяться, либо дать ему по лбу… но сначала рассмеяться.

Он остановился, заметил Разумовского и чуть наклонил голову:

— Ваше сиятельство.

Тон был уважительный. Но глаза улыбались.

Разумовский ответил тем же.

И Елизавета ощутила, что между этими двумя — не дружба. И даже не вражда. Скорее… соревнование. Молчаливое, но очень настоящее.

Ржевский перевёл взгляд на неё.

— А вы, госпожа Оболенская, — он сделал паузу, словно пробовал её имя на вкус, — всё ещё не признаёте старичков?

Елизавета подняла бровь.

— А вы, господин Ржевский, всё ещё не нашли себе занятия, кроме как считать чужих старичков?

Он засмеялся — легко, красиво, будто музыка.

— О, я нахожу занятия. Просто вы… весьма занимательны.

Она улыбнулась сухо.

— Я сомневаюсь, что вы умеете заниматься чем-то, кроме себя.

Ржевский приложил руку к груди — театрально.

— Как больно, сударыня. Вы разбиваете мне сердце.

Елизавета посмотрела на него прямо.

— Не льстите себе. Сердце у вас, судя по слухам, давно в залоге у вашего самолюбия.

Разумовский тихо кашлянул — то ли скрывая улыбку, то ли напоминая о своём присутствии.

Ржевский же только заинтересованно прищурился.

— Так вот какая вы теперь, — тихо сказал он, и в его голосе вдруг появилось что-то иное. Не шутка. Не игра. Настоящее любопытство. — Вас… подменили?

Елизавета почувствовала, как по спине пробежал холодок. Вот оно. Опасный вопрос.

Она сделала вид, что не поняла.

— Меня? — спросила она невинно. — Господин Ржевский, вы слишком много фантазируете.

Ржевский улыбнулся уголком губ.

— Я фантазирую ровно столько, сколько позволяет мне ваша… загадочность.

Разумовский посмотрел на Елизавету внимательно, будто запоминая её реакцию.

И она вдруг поняла: вот так и начинается дворцовая интрига. Не с заговоров. С вопросов. С взглядов. С того, кто заметил, что ты стала другой.

Елизавета сделала шаг в сторону, словно освобождая себе пространство.

— Господа, — сказала она ровно, — если вы закончили обсуждать мою персону, я бы хотела вернуться к делу.

Ржевский приподнял бровь.

— К какому же?

Она улыбнулась — и впервые в этой сцене улыбка была по-настоящему её, из XXI века, дерзкая.

— К тому, чтобы не дать вам обоим умереть от скуки, — сказала она. — Потому что без моих костюмов и причёсок ваш бал будет выглядеть так, словно его устроили в казарме.

Ржевский рассмеялся.

— О, сударыня… вы опасны.

Елизавета посмотрела ему в глаза.

— Я полезна, — сказала она, намеренно повторив слово Разумовского. — А опасной меня делаете вы. Своими вопросами.

Разумовский чуть наклонил голову.

— Тогда будем осторожны, — тихо сказал он.

Ржевский шагнул ближе — всего на полшага, но этого хватило, чтобы Елизавета почувствовала его тепло и запах — табак, холодный воздух, дорогая кожа перчаток.

— А я не хочу быть осторожным, — произнёс он тихо, почти шёпотом, так, чтобы услышала только она. — Я хочу понять, кто вы теперь.

Елизавета удержала лицо. Не дала себе дрогнуть.

Внутри же — всё дрогнуло.

«Вот же чёрт. И вот с таким жить?»

Но в этом «чёрте» было что-то… живое. Опасное. И, к сожалению, очень притягательное.

Она отступила на шаг.

— Поймёте, — сказала она спокойно. — Если переживёте мой бал.

И ушла первой, оставив двух мужчин в галерее — одного серьёзного, другого смеющегося — и оставив за собой лёгкий шлейф ощущения, что игра началась по-настоящему.

Глава 12.

Глава 12

Прошёл почти месяц после бала, а Елизавете всё ещё казалось, что она живёт в странном, слишком ярком сне, который никак не желал рассеиваться.

Петербург уже не оглушал её шумом — наоборот, начал узнавать. Улицы, по которым раньше она ходила настороженно, теперь принимали её как хозяйку. Дворец остался где-то позади, но его дыхание ощущалось во всём: в поклонах, ставших чуть глубже, в взглядах — внимательных, изучающих, иногда завистливых.

Салон, который Екатерина сначала позволила занять «временно», теперь фактически стал её. Бумаги о долгосрочной аренде были подписаны без лишнего шума — будто это решение созрело давно и не требовало обсуждений.