Попаданка. Тайны модистки Екатерины. - Людмила Вовченко

пастью, а становился декорацией. Тут не так пахло потом чужих амбиций, не так звенели взгляды, не так звяцали шпоры и сплетни. Тут пахло влажной землёй, тонкой корой молодых деревьев, ледяной водой в каменных чашах фонтанов и… чуть приторной розой — той самой, которую выращивали не для красоты, а для того, чтобы люди с тонкими душами могли говорить: «Ах, как здесь утончённо», — и не задохнуться собственной желчью.

Елизавета шла медленно. Не потому что устала — усталость была внутри, вязкая, как патока. Она просто училась двигаться так, как здесь принято. Не бегать. Не метаться. Не хвататься за рукав первого встречного, как в панике делают люди в XXI веке: «Скажите, где выход?»

Здесь выходов не было. Здесь были только двери, которые открывались по чьей-то воле.

Она остановилась у галереи, где тень от колонн ложилась ровными полосами на плиту. Под ногами холодило, и от этого трезвело лучше любого уксуса.

Сзади послышались шаги — спокойные, уверенные, не спешащие. Человек, который не догоняет, а подходит, потому что имеет право подходить.

— Госпожа Оболенская, — прозвучало рядом.

Елизавета не вздрогнула. Даже улыбнулась — привычкой парикмахера улыбаться тем, кто может оставить чаевые… и тем, кто может оставить её без головы. Разница между ними здесь была чисто техническая.

Она повернула голову и увидела Разумовского.

Он стоял ровно, с тем самым выражением лица, которое можно назвать «доброжелательное», если ты никогда не сталкивался с умными людьми у власти. Умные у власти доброжелательны только тогда, когда уже всё решили.

— Ваше сиятельство, — сказала она тихо, ровно, и опустила взгляд ровно на ту секунду, которая означала уважение, но не унижение.

Она чувствовала, как её сердце — смешно, взрослая женщина — всё равно колотится, будто она опять на собеседовании, а на кону не должность, а её жизнь.

Разумовский будто бы улыбнулся глазами.

— Вы сегодня… — он сделал паузу, будто выбирал слово так, чтобы не прозвучать комплиментом, который может быть воспринят как фамильярность. — Вы сегодня произвели впечатление.

«Спасибо, капитан очевидность», — мысленно фыркнула Елизавета, но вслух лишь кивнула.

— Я старалась, — ответила она. — Для Её Величества.

Слово «старалась» звучало слишком просто для двора, но она нарочно оставила его таким. Пусть попробуют разбирать на подтекстах: «простолюдинка», «дерзкая», «не умеет говорить». Да пожалуйста. Чем проще ты звучишь, тем меньше у них зацепок.

Разумовский посмотрел на неё внимательнее. Не как мужчина на женщину. Как игрок на фигуру, которая внезапно пошла не туда, куда он привык.

— Старание — редкость. А талант… ещё большая редкость. Вы ведь понимаете, что теперь к вам будут… присматриваться?

«О, да. Уже чувствую. Как мошкара к лампе. И никто не спросит, не обожжётся ли.»

— Я понимаю, — сказала Елизавета. — Я стараюсь не давать поводов.

— Поводы дают даже те, кто молчит, — спокойно заметил он. — Особенно те, кто молчит.

Елизавета чуть прищурилась.

— Вы пришли предупредить меня?

— Я пришёл узнать, — мягко произнёс он. — Вы действительно так изменились… или это маска?

Маска. Слово было как иголка.

Она невольно вспомнила брошь. Не ту конкретную — ту, которая стала границей между «до» и «после». И захотела, очень по-женски и по-человечески, чтобы кто-нибудь наконец сказал ей: «Это всё сон, милочка, вы перегорели на работе, вот вам чай, вот вам плед, спите дальше».

Но рядом стоял Разумовский, и в его голосе не было сна. Был расчёт.

Елизавета улыбнулась — чуть шире.

— Ваше сиятельство, — сказала она, — я всю жизнь работала с лицами.

Разумовский поднял бровь.

— Это звучит… необычно.

— Я умею отличать маску от лица, — продолжила она спокойно. — И умею делать так, чтобы женщина выглядела счастливой, даже если внутри у неё… пусто.

Она сказала «пусто» мягко, но почувствовала, как это слово отозвалось где-то глубоко — тёплой болью. Потому что пустота — это про неё. Про ту, которая в XXI веке работала до ночи и считала успехом то, что у неё запись на два месяца вперёд.

Разумовский чуть наклонил голову.

— Вы умны, госпожа Оболенская.

«Сюда бы ещё зарплату, страховку и отпуск», — мысленно съязвила она.

— Я просто стараюсь не погибнуть, — сказала Елизавета честно.

Разумовский усмехнулся. Едва-едва.

— Честность… редкость.

— А у меня нет привычки лгать без выгоды, — ответила она и сама удивилась, как это прозвучало.

В её тоне было что-то новое — уверенное. То, что появилось не от дворцового воспитания, а от того, что она уже пережила шок и теперь вцепилась в реальность, как в поручень в метро.

Разумовский посмотрел на неё долго. Потом произнёс:

— Вы понимаете, что если Её Величество решит приблизить вас… это вызовет зависть. И не только женскую.

Елизавета хмыкнула про себя.

«О, как будто я не вижу. У них тут зависть — национальный спорт.»

— Я не претендую ни на чьи места, — сказала она.

— Вы уже претендуете, — спокойно парировал он. — Тем, что существуете.

И вот тут она ощутила холодок. Не страх — нет. Скорее понимание: в этой игре она не просто участница, она — повод.

— Тогда что мне делать? — спросила она прямо.

Разумовский ответил не сразу. Он повернулся чуть в сторону, как будто смотрел на кусты, на дорожку, на статую — а на самом деле выбирал, сколько сказать и сколько оставить себе.

— Держаться ближе к Её Величеству, — произнёс он наконец. — И… не давать никому лишних обещаний.

— Я никому ничего не обещаю, — сказала Елизавета.

Разумовский посмотрел на неё.

— Вам уже будут предлагать, — тихо сказал он. — И улыбками. И просьбами. И угрозами.

Елизавета