Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества - Сия Ник

— Я знаю.

— Спите.

— Посплю.

— Я серьёзно.

— Я тоже серьёзно. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Иссара вышла.

Аэдрис остался один. Долго сидел в кресле, смотрел в окно. Лампа окончательно погасла. В комнате стало почти темно — только звёзды и тонкий месяц за окном давали слабый свет.

Он положил ладонь на грудь, поверх рубахи. Под ладонью — у самой грудины — было то место, где у него была сердцевина. У него под ладонью что-то медленно, неощутимо, но уверенно двигалось. Не сердце — другое. Что-то перламутровое, тихое, разделяющееся.

«Так, — подумал он. — Так. Хорошо. Ну вот теперь, кажется, всё начинается.»

Он улыбнулся. Очень тихо. В пустую тёмную комнату.

И впервые за четыреста лет — улыбка эта была счастливой.

Глава 11. То, что под чешуёй

Мастер Шенн пришёл с рассветом.

Он постучал не в дверь Восточных Покоев — Вера ночевала у себя, проведя вчерашний длинный день между утренней встречей с Иссарой, дневным визитом к Кай’ри и вечерним осмотром Аэдриса, — а прямо в окно. Это было настолько странно, что Вера, проснувшись от негромкого «тук-тук» по узкой решётке, в первый момент решила, что у неё под окном собралась какая-то местная птица.

Птицей был Шенн. Он стоял во внутреннем дворике, в плаще, мокром от утренней росы, с маленькой кожаной коробочкой в одной руке и с глиняной кружкой горячего чая в другой.

— Госпожа Вера, — сказал он негромко, увидев её в окне. — Простите. Я знаю, что рано. Но через полчаса будет совсем светло, и я хотел успеть до.

— До чего?

— До того, как меня кто-нибудь увидит, — серьёзно сказал Шенn. — Я три дня шлифовал эту штуку. Если кто-нибудь — я не буду называть кто — узнает, что я её сделал, мне могут попытаться её не отдать. Я предпочитаю передать её сразу в ваши руки.

Вера моргнула. Окончательно проснулась.

— Заходите.

Через минуту Шенн стоял в её гостиной. Коробочку он положил на низкий стол. Чашку — рядом. Чашка, оказывается, была для Веры. Шенн принёс ей чай. Это было настолько в его характере — суровый мастер, который тащит с собой через ночной двор горячее питьё для человека, которого он почти не знает, — что Вера, не успев ничего сказать, села за стол и обняла чашку обеими руками. Чай был тёплый и сладкий, с каким-то медовым привкусом.

— Открывайте, — сказал Шенн. — Только осторожно. Я её четыре раза за ночь проверял. Боюсь, что если на неё дунуть — испортится.

Вера открыла коробочку.

На тёмно-синем шёлке лежала линза.

Она была меньше, чем Вера ожидала, — размером с ноготь большого пальца, не больше. Овальной формы, но не идеальный овал — со стороны выпуклой грани была чуть растянутая капля, со стороны плоской — почти круг. Перламутровая, но не белая: на свету у неё внутри играли тонкие розовато-голубые и серебристые переливы. И главное — на плоской поверхности не было ни одного дефекта. Ни царапины, ни вкрапления, ни малейшей волны. Шенн отполировал её до зеркального блеска, в котором Вера, наклонившись, увидела отражение собственного глаза.

Она долго на это смотрела.

— Мастер Шенн, — сказала она наконец, — это прекрасно.

— Это посредственно, — спокойно ответил Шенн. — Я мог бы лучше, если бы у меня было ещё три дня. Но времени не было. Это лучшее, что я мог сделать за трое суток. Если будет работать — я буду рад. Если не будет — я попрошу ещё две жемчужины и сделаю ещё две попытки. Это была третья, как я обещал.

— Подождите. Где вторая жемчужина?

— Здесь же. — Шенн коротко улыбнулся — впервые за всё время Вера видела у него подобие улыбки. — Я её тоже довёл до полировки. Не так, как эту, — на сутки хуже. Но она у меня в запасе. Если эта расколется или испортится — я не хочу, чтобы вы ждали ещё трое суток.

— Шенн.

— Что?

— Вы золото.

Он отвернулся. Видимо, ему было неловко. Сказал, не глядя:

— Я приду через час с молодым человеком — у меня есть подмастерье, маленький, шустрый, он не дрогнет, если что-то нужно будет в последний момент дополировать. Я буду рядом с вами весь сегодняшний день, если позволите. Я хочу видеть, что моя линза показывает.

— Конечно.

— И ещё одно, госпожа.

— Что?

— Я слышал, на вас вчера ночью напали.

Вера моргнула. Она не ожидала, что во дворце это уже известно. Хотя, конечно, дворец живёт слухами, и к рассвету тут все обычно уже знают, кто кого пытался ночью убить.

— Напали, — подтвердила она. — Я жива. Меня спасли.

— Хорошо, — сказал Шенн. — Я понял. Я очень хорошо понял. Поэтому, госпожа, если на вас будут нападать ещё раз, и я где-то рядом — у меня в кармане всегда есть тонкое долото. Я знаю, как им работать. Если вдруг что — кричите. Я приду.

Вера на это не сразу нашлась, что сказать. Она работала одиннадцать лет с разными людьми и привыкла, что хозяева животных, которым ты помогаешь, иногда возвращаются к тебе с яблоками, или с банкой солений, или с короткой смущённой запиской. Но чтобы суровый мастер шестидесяти лет сказал ей «у меня в кармане всегда есть долото, кричите» — это было ново. И почему-то по-настоящему её тронуло.

— Спасибо, — сказала она ровно. — Я надеюсь, что не понадобится.

— Я тоже надеюсь.

Шенн коротко поклонился. Взял свой плащ. Вышел.

Вера осталась за столом, с чашкой тёплого чая в руках и с маленьким перламутровым диском на тёмно-синем шёлке прямо перед собой. На улице медленно светало. Внутри Восточных Покоев было тихо — Тэо ещё не приходил, Айри тоже не приходила, никто не приходил. Только она, чай и линза.

«Так, — подумала она. — Так. Ну вот теперь, кажется, всё начинается.»

К восьми утра в её кабинете собралось пятеро: Вера, Тэо, Шенн, его подмастерье — двенадцатилетний мальчик по имени Поо, тощий, с круглыми глазами, у которого вид был такой, как будто он пришёл смотреть представление огнеглотателя, — и Седьмой Голос. Голос Глубины.

Появление Седьмого Голоса было неожиданным. Он пришёл сам, без приглашения, в простой синей рясе, без