Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества - Сия Ник
Вера долго на него смотрела.
— Аэдрис, — сказала она. — Вы поразительно невежливы для пациента.
— Я знаю. Это входит в привилегию умирающего императора. — Он помолчал. — Только я, видимо, перестаю умирать. Так что скоро привилегия закончится.
— Я постараюсь, чтобы закончилась побыстрее.
— Я не возражаю.
Они опять посмотрели друг на друга. Это был странный момент. Не любовная сцена. Не флирт в привычном смысле. Это было что-то более тихое — двое взрослых людей, которые знают, что между ними что-то есть, и которые не торопятся это называть, и которые могут позволить себе молча сидеть и видеть друг друга.
Вера первая отвела глаза. Снова склонилась к ключице.
— Сейчас, — сказала она спокойно, — я возьму один маленький соскоб для сравнения с тем, что я брала позавчера. Я хочу посмотреть под микроскопом, изменилась ли активность грибка. Можно?
— Можно.
Она взяла соскоб. Аккуратно, маленьким ножом, по краю одной из подсохших язв. Перенесла в плошку с морской водой. Закрыла. Подписала: «день 4, после первой ванны и мази, груди по верх. краю».
— Готово, — сказала она.
— И что дальше?
— Дальше повторяем. Сегодня — ещё одна ванна и мазь. То же самое. Завтра утром — у меня будет инструмент для подтверждения диагноза, мастер Шенн принесёт линзу. Я смогу посмотреть наш сегодняшний соскоб и сравнить с позавчерашним. Если активность грибка снизилась — значит, лечение работает. Дальше будем продолжать.
— А антибиотик?
— Через два-три дня. Сначала я смотрю, какой штамм плесени даёт нужное вещество. Потом извлекаю вытяжку. Потом тестирую. Потом — вам.
— Хорошо.
Она отступила. Села обратно на стул. Аэдрис застегнул рубаху — медленно, не торопясь.
В покоях было тихо. За окном небо стало густо-оранжевым — солнце уходило за горизонт. Лампа на столике горела мягким жёлтым светом. Где-то очень далеко, в глубине дворца, тихо журчал водопад.
— Аэдрис, — сказала Вера. — Можно я задам ещё один вопрос. Не как лекарь.
— Можно.
— Иссара утром мне рассказала про жемчужину. Подробно. То, что я не знала раньше.
Он не ответил сразу. Кивнул. Очень коротко.
— Я знаю, что она тебе рассказывала, — сказал он. — Точнее, я этого не знал точно, но догадывался. Она сегодня позже придёт ко мне и расскажет то же самое, я полагаю.
— Ты ещё не знаешь?
— Не до конца. Я знаю, что у меня изменился узор на сердцевине. Я знаю, что это что-то значит. Я не знаю точно, что. Иссара мне ещё не объясняла. Я ждал, что объяснит — и сейчас, я думаю, объяснит.
— То есть ты пока не знаешь, что у тебя начала делиться жемчужина.
Долгая пауза.
— Догадывался, — сказал он наконец. — Я драконов читал и слушал четыреста лет. Я не знаю этого как факт, я не наблюдал у себя этого ни разу, я даже у других не видел вблизи. Но я догадывался. Когда сегодня утром я смотрел в зеркало на свою грудь, я думал: «это похоже на то, о чём поют старые песни». А подтверждения у меня нет. И мне надо было услышать его не от себя, а от того, кто видит со стороны.
— Иссара видит со стороны.
— Иссара видит. И она мне сегодня скажет.
Они помолчали.
— Аэдрис, — сказала Вера.
— Да.
— Это для тебя, насколько я понимаю, серьёзно.
— Это для меня очень серьёзно. Это не происходило со мной четыреста двенадцать лет. Это не происходило с императорами Лазурного Двора последние двести лет. Это редкое явление. Это не каприз. Это, как мне сейчас представляется, более серьёзное, чем диагноз грибка.
— Я знаю.
— И я хочу тебе сказать прямо сейчас одну вещь.
— Какую?
Он посмотрел на неё очень серьёзно. Не флиртуя. Не играя. Просто — посмотрел.
— Я не буду тебя ни к чему вынуждать, — сказал он. — Что бы ни происходило в моей жемчужине, это моё дело. Это не отменяет твоего выбора. Если ты завтра скажешь мне, что хочешь домой, — мы будем искать дорогу. Если послезавтра скажешь, что хочешь остаться, — будешь оставаться. Если хочешь меня лечить и больше ничего, — будешь лечить и больше ничего. Я уважаю это, и я хочу, чтобы ты знала, что я уважаю это до того, как мы оба узнаем подробности от Иссары. Не после.
Вера долго на него смотрела. У неё в груди опять что-то странное случилось — не то сжалось, не то наоборот, расширилось. Она не разобрала.
— Спасибо, — сказала она. — Я это слышу.
— Хорошо.
Они посидели ещё минуту в молчании. Аэдрис взял свою чашку. Долил в неё из небольшого кувшина что-то горячее — не Вере, себе. Отпил. И вдруг сказал:
— А ты с кем-нибудь живёшь?
— Что?
— С кем-нибудь живёшь. У тебя дома.
— Сама. С Сёмой.
— Это та кошка, чёрная с белым пятном на груди.
— Это та кошка, да.
— А до неё?
— До неё была одна, рыжая. Она прожила восемнадцать лет. Сёма у меня третий год.
— Ты хорошая кошатница.
— Откуда вы знаете?
— Аэдрис. Не вы.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ты долго прожила с одной, восемнадцать лет — это много. И сейчас, когда новой, ты её взяла к себе и кормишь, и тебе по-настоящему важно, чтобы она была накормлена, пока тебя нет. Это не у всех. Многие люди в моей стране кошек просто терпят. Ты — нет.
— Это профессиональное.
— Это не профессиональное. Это ты. Профессиональное у тебя — это то, как ты сегодня прощупала мне ключицу. Ты прощупала её, как прощупывают сложный механизм. А с кошкой ты разговариваешь. Это разное.
Вера помолчала.
— Аэдрис. Это что — наблюдение или комплимент?
— Это наблюдение. Если в нём звучит как комплимент — это не моя вина, я не подбираю слова.
— Это комплимент.
— Тогда комплимент.
Она против воли улыбнулась.
— У вас, — сказала она, — четыреста лет тренировки. Я полагаю, вы знаете, как заставить женщину улыбнуться, даже если она очень устала и хочет спать.
— Я не четыреста лет тренировался. Я двести лет не разговаривал с женщиной так, как
