Попаданка на Самайн - Мила Дуглас

Первой проблемой стал завтрак. Простая тарелка овсяной каши. Алиса взяла ложку — огромную, тяжелую — и поднесла ко рту. И тут на нее обрушилось... ощущение. Не вкус. Вкус был нейтральным. Это было давление. Тонкая, невидимая сеть обязательств, ответственности, тревог и той самой вечной, изматывающей необходимости держать все под контролем. Магия Порядка, которая жила в этом теле, была не просто силой. Это был сторожевой пес, который рычал на каждую несанкционированную эмоцию. Ей захотелось выплюнуть кашу и закричать, просто чтобы проверить, что будет. Но она сглотнула, чувствуя, как по ее — его! — спине пробегает холодок.

Мадам Розабль что-то говорила о новых правилах распределения мана-камней. Алиса кивала, пытаясь изобразить на его лице привычную ледяную маску, и думала о том, как же он, черт возьми, это выносит изо дня в день. Ее мысли были прерваны новым открытием: она обнаружила, что может закладывать ногу за ногу так, что колено оказывалось чуть ли не на уровне подбородка. Это было удивительно удобно! Она сидела, покачивая своей — его! — массивной ногой в сапоге, и с наслаждением наблюдала, как у мадам Розабль дергается глаз.

***

В это время Кроу в теле Алисы стоял перед ее классом. Студенты смотрели на него с ожиданием. Он протер доску и мягко покашливал, пытаясь найти ее легкие, уверенные нотки в голосе.

— Итак, — начал Кроу, и его голос прозвучал на октаву выше привычного, — сегодня мы... э-э-э... продолжим изучение... запретных артефактов.

Он попытался говорить логично, структурировано, как всегда. Но его слова повисали в воздухе, не находя отклика. Кроу чувствовал, как тело, в котором он находился, инстинктивно тянулось к чему-то другому — к эмоциям, к образам, к историям. Это было похоже на попытку писать левой рукой, если ты правша. Неудобно, коряво и неестественно.

— Профессор, а вы сегодня какая-то... другая, — заметил один из студентов.

Кроу почувствовал, как по щекам разливается предательский румянец. Боги, это было ужасно! Эта мгновенная физиологическая реакция, которую он не мог контролировать! Он попытался сдержать ее, сжавшись внутренне, но это только усилило прилив крови к лицу.

— Сконцентрируйтесь на материале, — выдавил Кроу, пытаясь придать голосу суровости, но получился лишь сдавленный писк.

Затем его внимание привлекла собственная — ее! — грудь. Ну, вот опять! Он, конечно, знал о ее существовании, но ощущать ее вес и движение при каждом повороте... это сбивало с толку даже при обычной ходьбе. В самый неподходящий момент, когда Кроу пытался объяснить разницу между некромантией и обычным призывом духов, он помахал указкой и случайно задел себя ею по груди. От неожиданности он издал короткий, высокий взвизг, от которого несколько студентов подпрыгнули на местах.

И тогда Кроу почувствовал это. То, что она называла «тоской по дому». Возникла не просто мысль. Это была физическая боль, ноющая, глубокая, сосредоточенная где-то в районе солнечного сплетения. Вкус питерского дождя на губах, запах мокрого асфальта, звук трамвая, ветер с Финского залива... Все это жило в этом теле, как шрам. И вместе с болью он ощутил и ее силу — упрямую, яростную, готовую бороться до конца. Кроу всегда видел в ней лишь хаос. Теперь он чувствовал, что это за хаос — рожденный из боли, но не ломающий ее яркую и прекрасную душу.

***

Кульминацией дня для Алисы стало заседание Совета Магов. Она сидела в его кресле, чувствуя, как тяжелая мантия ректора врезается в плечи. На нее смотрели десятки глаз — критикующих, оценивающих, ждущих слабины.

— Ректор Кроу, — начал один из старших магов, — нас беспокоят слухи о вашей помолвке. Не считаете ли вы, что это... отвлекает вас от обязанностей?

Алиса почувствовала, как его тело напряглось. Не ее страх, а его. Холодный, ясный страх не столько за себя, сколько за Академию. Страх перед тем, что один его неверный шаг может разрушить все, что он строил годами. И в этом страхе не было ничего эгоистичного. Это была та самая ответственность, что давила на него с утра.

Алиса открыла рот, чтобы сказать что-то резкое, саркастичное, в своем стиле. Но слова, которые вышли, были его словами, выверенными и холодными:

— Моя личная жизнь не является предметом обсуждения Совета. Если у вас есть конкретные претензии к моей работе — излагайте. В противном случае — не тратьте мое время.

В голове у нее прозвучал одобрительный писк Шепотка. Но она не радовалась. Алиса с ужасом понимала, откуда в нем эта холодность. Это был не снобизм. Это был единственный известный ему способ выжить в этом давлении.

По дороге обратно в кабинет ее поджидал новый сюрприз. Она, привыкшая к своему легкому шагу, попыталась резко развернуться в коридоре и с размаху стукнулась плечом о дверной косяк. Удар пришелся точно в ту самую мышцу, которую Кроу так эффектно напрягал, точа кинжал на крыльце. Боль была сокрушительной. Алиса едва сдержала слезу (что в теле Кроу выглядело как судорожное подергивание щеки) и мысленно пообещала себе никогда больше не восхищаться его атлетической формой — она явно требовала слишком много места для маневров.

***

Вечером они, изможденные, вернулись в свои дома. Алиса буквально упала в его кресло, с трудом стянув сапоги. Каждая мышца болела. Каждая мысль была чужой.

— Ну что, рыжая? Понравилось быть королем порядка? — поинтересовался Шепот.

— Аластер... он все время это чувствует? — прошептала Алиса его голосом. — Это давление? Этот груз? И почему у него чешется спина в самом недоступном месте? Я чуть не снесла полку со свитками, пытаясь почесаться об угол стола!

— А ты как думаешь? Он же не родился с таким лицом и зудящей спиной. Это приобретенное. Как защитный механизм.

В этот момент воздух в комнате задрожал. Алиса почувствовала знакомое головокружение, и мир поплыл. Когда она снова открыла глаза, над ней был балдахин цвета спелой сливы. Она была в своей комнате. В своем теле.

Она тут же схватилась за себя, проверяя: да, ее руки, ее ноги, ее легкие, дышащие привычным воздухом. Она вскочила и подбежала к зеркалу. Да, она. Та самая. С веснушками и медными волосами. Алиса с наслаждением потянулась, радуясь привычной гибкости и отсутствию неподъемных сапог.

Из глубины комнаты донесся звук — глухой стон, а затем — приглушенное ругательство, произнесенное низким, знакомым баритоном. Она выглянула в коридор. Из его дома доносились похожие звуки — топот, будто кто-то натыкается на мебель, и сдавленное: «Черт побери! Где же