Танцы в огне для четверых - Екатерина Сергеевна Бакулина

— Не смейте! — почти зашипел он. — Вы ничего не знаете о моей матери!

Страшно.

Луци растерялась, не понимала, что сказать.

— Простите… — и впервые глянула ему в глаза. Прямо, открыто.

Но в глазах Дункана метался огонь.

— Не смейте впутывать сюда мою мать! — рявкнул он, а потом повернулся и резко пошел прочь.

И что теперь? Бежать за ним? Просить прощения?

Не стоило, да. Это личное. Но тут явно что-то такое… что-то не то. Что слишком болезненно задело.

Но что если теперь Дункан откажется брать ее в жены?

3. Дункан

Луцилия сидела рядом, то отчаянно краснея, то бледнея, и на Дункана лишь бросала быстрые взгляды, поджав губы. Он испугал ее, и за это было слегка стыдно.

Но и ей не стоило.

Дункан видел, она боялась, что он нажалуется отцу. А то и вовсе разорвет помолвку. У нее были такие глаза… Но он не стал, конечно. Ничего не сказал, отца это вообще не касается. Это только его дело.

Пока еще не знал, как ему к Луцилии относиться. Она милая девочка, но… В том-то и дело, что милая. Иногда казалось, что вся эта затея с браком — вообще большая ошибка. Не стоило. Не сейчас.

Он не может привести эту девочку в дом.

Но и отказаться не может тоже.

Пир в честь помолвки.

Долгие речи, такие слащавые и пафосные. Вино рекой.

Дункан почти не пьет… так, немного. Вино хорошее, терпкое, густое. А вот отец уже красный весь от выпитого, громко смеется и громко пьяно улюлюкает, глядя на полуголых танцовщиц. Он пришел сюда развлекаться. Отец Луцилии, Аргус, вроде бы пьет вместе с будущим родственником, но стоит поймать его взгляд — внимательный, сосредоточенный, почти абсолютно трезвый, и сразу понятно, что он лишь напоказ подносит бокал к губам, делает небольшой глоток… Для него эта свадьба — серьезная сделка, которая сорваться не должна. Все должно быть под контролем.

Дункан поглядывает на Луцилию, та сидит, напряженно выпрямив спину.

Жарко, душно. Даже притом, что они сидят во внутреннем дворе и уже стемнело.

Синие танцовщицы вереницей идут по кругу, поблескивая в темноте. Это завораживает. Они двигаются так, словно одно целое, плавно, движения перетекают. Одежда на них полупрозрачная, не скрывает почти ничего, синяя кожа мерцает огнями так же слаженно, передавая волну от одной танцовщицы к другой. В этом отчасти магии, немного отчасти природные особенности девушек Каторини. Они тоже не вполне люди, водяные девы…

Красиво.

Так, что даже отец затихает и смотрит. Говорят, у всех синих ментальный дар. Слабый, но достаточный, чтобы зацепить, закружить голову. Это затягивает.

И музыка завораживает тоже.

— В постели эти сучки хороши, — слышно, как говорит отец. Аргус серьезно кивает. — Но приедается, хочется огня.

— Огонь сейчас будет, — говорит Аргус.

После синих выходит пара с факелами. Высокий лысый парень в железной юбке… судя по сложению, в нем есть драконья кровь, но немного, не оборачивался никогда. Рядом тоненькая рыжая девушка. Волосы скручены в пучок, совсем короткая юбка из толстой кожи с отделкой из металла и длинной бахромой. Парень сосредоточен, девушка широко улыбается. Факелы она держит так, словно они продолжение ее рук. В каждой руке по два.

Начинает флейта. Нежно. Девушка обводит взглядом гостей. Дункану кажется вдруг, что она смотрит на него. Такая изящная, такая… Огонь в ее руках… и в глазах огонь. А движения плавны и выверены, в такт флейте… Парень стоит в центре, тихо отбивает ритм, а она идет по кругу, словно летит, кружится. А потом тихо-тихо начинают барабаны… и движения ускоряются, становятся ритмичнее, резче. И лютни вступают.

Факелы в руках девушки взлетают, она подкидывает и ловит их, не переставая кружиться сама. Полный круг… Дункан смотрит только на нее… есть что-то такое… Тот лысый парень тянется к ней, словно пытаясь достать, дотронуться, но она ускользает. И звонко смеется флейта — не достать. Это красиво, да, целый спектакль в танце. Она убегает, он пытается поймать. Факелы полыхают в ее руках. Парень тянется за ней. И в какой-то момент, он успевает схватить факелы, но только за концы, где огонь. И держит. Женщины за столом ахают. А огонь тут же взбегает по рукам парня, вспыхивает на плечах и груди. Держит.

Да, драконья кровь, огонь не вредит ему. Он весь в огне, сам словно живой факел.

А девушка вырывается, отнимает и бежит по кругу… и в ее пируэтах огня и чувства не меньше, чем в настоящем огне. Там бросает факелы в сторону, их быстро подбирают… Полный круг…

И они танцуют вместе. И приближаются сначала осторожно, но со всей страстью, танцем показывая свою любовь. Не дотрагиваясь. Совсем близко, протягивая друг к другу руки, словно страдая, изнывая от невозможности коснуться. Ближе… и дальше снова.

Это почти безумно. Так, что все затихают вокруг.

И музыка все быстрее, безумней и горячее огонь. И эти двое двигаются все быстрее, все отчаяннее… И замирают где-то на пике. Она касается пальцами его ладоней. Неподвижно. Да, ладони у него не горят, только выше запястий… И взгляд друг на друга. В этом касании замирая. Безумно. Красиво, да.

И обрывается музыка.

Мгновение тишины и, кажется, все. Отличный танец.

Там сзади уже стоят с плотным покрывалом, чтобы накинуть и потушить огонь.

— Целуй ее! — кричит отец.

Парень сначала улыбается, явно не воспринимая всерьез. Кланяется и, они оба даже собираются уйти со сцены.

— Эй! Стой! Целуй ее сейчас!

И был бы кто другой, можно было не обращать внимания. Но Химиша Терлака так просто ослушаться нельзя. Девушка чуть отшатывается, что-то тихо говорит. Парень качает головой. Кажется: «Уходи», — говорит ей. Девушка делает шаг назад… не успевает.

— Не отпускайте ее! — кричит отец. — Я хочу посмотреть! Вот так, в огне! Ну же!

Отец пьян. Сильно пьян. Ему весело. Вряд ли он сейчас хорошо понимает… да и ему плевать. И стража с той стороны зала послушно встает, закрывая проход. Это дико, но желание господина — закон.

Дункану кажется — в ушах звенит. Все это… да сколько раз… У него самого никогда не выходило справиться. И сейчас словно оцепенение накатывает.

— Это невозможно, — громко говорит парень, голос у него ровный и низкий. — Она человек, это ее убьет.

Парень все еще полыхает огнем — и руки, и спина и грудь. Если он обнимет, то сожжет ее.

— Ничего. Я заплачу за ущерб! — щедро обещает отец.

Словно дело лишь в этом.