Таксист из Forbes 4 - Ник Тарасов
Он закивал, закивал. Сел в машину, перекрестился ещё раз на дорожку, тронулся аккуратно. На повороте моргнул нам аварийкой — спасибо, мол, мужики. И уехал.
Ворота со скрипом закрылись.
Серёга наконец дал волю чувствам. Ржал в голос, держась за косяк двумя руками, и слёзы у него текли ручьями. Толя положил ключ на двадцать два на верстак, рядом аккуратно поставил баллон очистителя, и сел на ящик, выдохнул.
— «Бес изгнан, с вас две тысячи», — выдавил Серёга сквозь хохот. — Толь, я не могу. Я просто физически не могу больше.
— А чего такого. Работа есть работа, Серый.
Я смотрел на эту трёшку на верстаке, на перекошенный кусок поролона рядом с ней, на баллончик очистителя. И думал — ну насмотрятся люди этих своих «Битв экстрасенсов» по ТНТ, и потом полтергейст у них в каждом бардачке, домовой в каждом холодильнике, а порча в каждой стиральной машине. А там, между прочим, всего-то жёлудь лежит и семечка. Вся мистика, как говорится, налицо.
Хотя, надо честно сказать. Если бы мне год назад кто-нибудь, ну хоть кто, заявил, что я буду в Серпухове, в гаражном кооперативе, изгонять покойную тёщу из старого «Форда Фокуса» силой компрессора и баллона очистителя карбюратора — я бы тоже, наверное, не поверил. Покрутил бы пальцем у виска и пошёл по своим миллиардерским делам. А вот стою же. И ничего, не разваливаюсь, в принципе.
— Толь.
— А?
— Штука вот из этой трёшки — твоя. За обряд.
— Ген, да я ж пошутил, ты чего.
— А я серьёзно. Заработал, между прочим, честно.
Серёга снова согнулся пополам.
* * *
Домой я приехал в начале восьмого, и снег за день, видимо, успел подтаять — под ботинками так противно хлюпало, как будто я не по двору иду, а по какой-то каше из «Магнита» недельной давности. А настроение было как после удачно закрытой сделки в той, прошлой моей жизни, только без шампанского «Вдова Клико» и без секретарши с кожаной папочкой наперевес. Просто хорошо, и всё тут, без причины почти. В холодильнике лежали пельмени — обычные, «Цезарь», по акции брал, — и я их сварил, кинул сверху ложку сметаны (привет, гастрит, я о тебе помню), сел к столу. И только я вилку поднёс — телефон ёкнул. На экране — «Валерия».
— Лер, привет.
— Привет. Как ты?
— Знаешь, сегодня гораздо лучше.
В трубке повисло такое, как бы это сказать, насторожённое молчание. Я его прямо вот кожей почувствовал, через эфир.
— А что было вчера?
Я хмыкнул в трубку и подцепил пельмень. Вчерашнее — это пока совсем не телефонный разговор. Вчерашнее — это «Романов Дмитрий Андреевич», ватка по щеке в инвитро на Ворошилова, десять рабочих дней ожидания и ледяной кофе в «Берёзке».
— Лер, пожалуйста, не обижайся, но давай в другой раз, а? Когда всё решится — обязательно расскажу. Договорились?
— Как скажешь, Гена.
И ведь без обиды сказала, ровно, по-человечески. Я ей мысленно очередной памятник поставил.
— А сегодня что было?
Я прожевал, посмотрел в темень за окном и понял, что вот про сегодня молчать смысла, в общем-то, никакого нет.
— Ты не поверишь. Сеанс экзорцизма был.
И вот тут в трубке стало тихо. Прямо вот совсем-совсем тихо, я даже услышал, как у неё там, в Москве, кто-то на улице засигналил.
— Какого… экзорцизма?
— Ну какого. Православного, по ходу. С компрессором и баллончиком очистителя карбюратора.
— Гена.
— Лер, не перебивай, я только начал, ты послушай.
И я ей рассказал — всё, как было, по порядку. Как утром приехал к нам в «Диагност» мужик, Михал Палыч, на сером «Форде Фокусе», как вылез из машины и первым делом перекрестил капот иконкой. Как божился, держа эту иконку у груди, что у него из бардачка по ночам и на скорости больше шестидесяти покойная тёща голосом зовёт его на тот свет — «Ми-и-и-ш-ш-ш-а-а-а», с придыханием, с переливами, с надрывом на верхах.
— Лер, я тебе, между прочим, клянусь, я этот «Ми-и-ша» сам своими ушами слышал, когда Толян третью передачу климата врубил. Жуть просто. Я бы на месте Михал Палыча тоже к батюшке пошёл, не задумываясь.
— А батюшка-то что?
— А батюшка, как водится, сказал — святой водой, сын мой, брызгай. Михал Палыч, мужик ответственный, брызгал. Не помогло, представляешь. Тёща, видать, попалась стойкая, советской ещё закалки.
В трубке что-то зашумело, будто она сдерживалась, я слышал, прямо вот зубами держала.
— А оказалось, Лер, всё просто. Салонный фильтр у него забит листьями, желудями и прочим добром под самую завязку. Вот всё это хозяйство ему туда и сыпалось — целое лето и осень. Когда фильтр вытащили — это уже был не фильтр, а гербарий из третьего класса по природоведению. Два жёлудя, целых, отборных и семечка от подсолнуха. Воздух через перекошенный край свистел, корпус торпеды резонировал — ну вот тебе и тёща с того света, привет от Башарова из «Битвы экстрасенсов».
— Гена…
— Подожди, Лер, не всё ещё. Самое-то главное. Толян у меня — я ж тебе про Толяна-моториста рассказывал, помнишь? — взял с верстака свой любимый рожковый ключ на двадцать два и торжественно перекрестил им машину. Серьёзно, без улыбки. Потом достал баллончик очистителя карбюратора — это, говорит, наша с вами святая вода, пшикнул в торпеду пару раз, помахал тряпкой над капотом, как кадилом, и торжественно так, басом, объявил: «Бес изгнан, с вас две тысячи».
И вот тут она не выдержала, Лера моя. Засмеялась — в голос, по-настоящему. Так смеются, когда уже всё, держать невозможно, и плевать, что кто-то может услышать.
— Гена, вы точно психи в этом своём Диагносте.
— Лер, мы не психи, мы профессионалы. У нас, между прочим, теперь и прейскурант имеется: фильтр салонный — четыреста рублей, работа — полторы тысячи, обряд изгнания — отдельной строкой, по договорённости.
Она рассмеялась, потом выдохнула в трубку — длинно так, по-доброму, тепло.
— Гена.
— А?
— У тебя на завтра какие планы?
Тон у неё сменился — не резко, мягко, но я уловил легкую деловую нотку.
— Да никаких особо, Лер. А что случилось-то?
— Мне нужна твоя помощь. Очень нужна.
Я отложил вилку.
— Лер, всегда рад, ты же знаешь. Что-то случилось?
— Ничего страшного, ты не подумай. — Она помолчала секунду. — Купи сегодня хороший кусок мяса. Замаринуй как следует. И завтра приезжай ко мне в загородный. Будешь делать шашлык. И я буду тебя поздравлять с двадцать третьим февраля.
Я сидел и смотрел на пельмень
