Таксист из Forbes 4 - Ник Тарасов
Нарезали два круга. Поднял его обратно, а сам домой. Душ, овсянка с бананом кружочками, зелёный чай в большой кружке. Желудок Гены этот завтрак уже воспринимал как должное, без мысленных жалоб Макса на тему «где, мать честная, нормальный эспрессо и круассан с миндалём». Шашлык в кастрюле под банкой солёных огурцов жил своей маринадной жизнью на нижней полке холодильника. Я переложил его в контейнер, залив маринадом и плотно закрыл, чтоб не расплескалось.
В половину девятого я уже ехал в сторону «Диагноста». Сделал крюк, заехав Ленту и купил там термопод (чайник в гараже все никак не выбрасывался, стараниями Толи), кило разной сушено-вяленой рыбы и баночное чешское пиво
В гараже Толя возился у красного «Соренто» — передние стойки, я в графике с вечера видел, ничего сверхъестественного, обычная работа на полтора часа. Серёга подавал ему пружину, как медсестра скальпель хирургу, серьёзно так, сосредоточенно, я аж залюбовался.
— Здорово, мужики, — поздоровался с порога я, доставая коробку с термоподом, пакет с рыбой и упаковку пива. — С праздником!
— Доброе утро, — чуть ли не хором ответили оба. — И тебя!
— Это вам, — я кивнул на пиво с рыбой. — А это нам, — указал на коробку с водонагревателем. — Надеюсь, сегодня больше заказов нет, праздник же⁈
— Дак мужик просился этот, говорил, что в будние дни с работы не вырваться никак, вот на выходной и записали. А так да — сегодня больше нету.
— Вот и хорошо. Я по делами. Если что — на телефоне.
— Понял, Ген, — ответил Толя. — Нам еще час работы, потом отведаем твоих гостинцев и тоже по домам.
В машине я ткнул агрегатор — не порожняком же ехать, вдруг что попутное попадется. Пиликнуло почти сразу. Подача через десять минут, до Подольска, в кассу две тысячи с копейками, по дороге, без крюка. Идеально.
* * *
Пятиэтажка как пятиэтажка, серая, такая же, как у меня, балконы застеклены кто во что горазд — у кого профиль, у кого ещё советские деревянные рамы с облупившейся краской, у первого подъезда сугроб лопатой ещё, видать, не тронут с самой ночи. У второго стояла женщина. Лет тридцати пяти, в тонкой не по погоде куртке и держала за руку мальчишку лет шести. Мальчик качался с пятки на носок, ровно, как метроном на минимальной скорости, и смотрел куда-то мимо машины, мимо меня, мимо всего двора в принципе. В кулаке у него была зажата синяя пластиковая фигурка, по ходу, робот, у него ещё голова под прямым углом торчала.
Я вышел, открыл заднюю дверь.
— Здравствуйте. Такси?
— Да-да, это мы, спасибо… — она запнулась на полуслове, сама себя поправила, чуть мотнув головой. — Я Наталья. А это Кирюша.
Интерфейс мигнул, как обычно, на маме первой. Серый выгоревший фон, и не свежий мокрый асфальт после дождя, как у некоторых, а как старая половая тряпка после года, наверное, добросовестной службы — тусклый, тяжёлый, без единого оттенка. Под ним тонкая стальная нить, ровная, не дрожащая, не рвущаяся, рабочая такая нить, на которой всё и держится. Любовь, в общем, и не та, на которой надрыв и слёзы в три ручья по ночам в подушку, а другая, вот эта, тащит на себе всё — и быт, и сад, и врачей, и, видимо, каких-то собственных демонов в придачу. И сбоку, чуть пониже, болотно-зелёное пятно, плотное, бугристое, как старая рана, которая давно не заживает. На языке у меня сразу выступила полынь пополам с валидолом, и эта комбинация мне уже была знакома — «я не справляюсь, я плохая мать», классика жанра, без скидок и без вариантов.
Кирюша, что характерно, не поздоровался. Залез в машину сам, аккуратно так, по-взрослому, пристегнулся без напоминания, что для шестилетки, между прочим, редкость. Робота положил на колено и снова стал качаться — уже сидя, корпусом, чуть-чуть, сантиметров на пять-десять вперёд-назад.
И вот тут я на него переключил интерфейс. Дети, как обычно, светится все ярко, чисто, до рези в глазах, вон, у Тёмки Курочкина было желтое, как солнце на картинке у первоклассника. И впервые за всё это время я уперся в стенку. Не пустую, не глухую, не маску — маску я бы узнал, у Дроздовой жены была такая, я её хорошо рассмотрел, уже разбираюсь в этом. Тут было совсем другое. Будто я ловил «Маяк» на средних, а его передавали где-то на коротких, и приёмник у меня попросту не той системы, понимаете? Тонкие быстрые вибрации, без цвета, без вкуса — ну вот совсем без вкуса, что меня сбило, надо признать, сильнее всего. Как ультразвук, который мозг ловит и тут же бросает, не понимая, что с этим, собственно, делать.
«Ну ничего ж себе, — подумал я. — Явный баг какой-то. Другая операционка у пацана, что ли.»
Я моргнул. Ещё раз попробовал — мягонько, без нажима. Та же история, те же тонкие вибрации без вкуса и цвета. Не закрыто, не выключено и не спрятано. Просто не на моей частоте. И знаете, на меня это, как ни странно, подействовало успокаивающе. Значит есть на свете люди, которых мой Интерфейс не читает.
— На Революционную, дом семь, — тихо проговорила Наталья.
Я кивнул, тронулся. На светофоре у выезда из двора покрутил магнитолу, нашёл на флешке Майлза. «Kind of Blue», самое начало, «So What», та самая, с контрабасом, который вступает первым, тихо, на цыпочках. Не для разговора, для себя — голову чуть вправить после того, как я в неё на минуту запустил эти пацанские «короткие волны».
Кирюша при первой же ноте контрабаса наклонил голову. Чуть-чуть, набок, как птица за стеклом, когда её снаружи зовут. Робот в кулаке замер. Качание корпусом — тоже. Через секунду он снова отвернулся к окну, но голова осталась наклоненной, и это было видно в зеркале заднего вида.
Наталья с удивлением посмотрела на сына.
— Ему понравился саксофон. — Голос у неё был как мокрый картон, чуть-чуть надави
