Ночь на Ивана Купалу - Виктория Сталь
Движения её были плавными, почти невесомыми, будто она не сидела на мостике, а парила над ним.
Но главное — её глаза.
Они былислишкомглубокими. В них не было зрачков — только бесконечная, манящая тьма, в которой можно было утонуть, даже не осознав этого.
Её рука снова коснулась его головы — на этот раз чуть дольше. Пальцы, нежные и холодные осторожно провели по спутанным волосам, задели царапину на виске. Миша почувствовал, как напряжение на миг отступает, как боль притупляется, а в груди разливается странное, почти забытое ощущение — покой.
Русалка обхватила его лицо холодными, скользкими ладонями, её пальцы с острыми, как иглы, когтями слегка впились в кожу у висков. Глаза её — бездонные, фосфоресцирующие — смотрели прямо в душу.
— Я тебе кое‑что покажу, - прошептала она, и голос её звучал одновременно близко и откуда‑то из глубины озера.
Она мягко развернула его голову к тёмной глади воды. Миша попытался сопротивляться, но тело не слушалось — словно его приковали невидимыми цепями.
Русалка провела ладонью над поверхностью озера и запела. Вода замутнилась, пошла рябью, а затем… начала проясняться, превращаясь в зеркало, в котором оживали картины.
— Холодный ил ласкает хвост,
Луна глядит сквозь толщу вод.
Ты звал меня на древний мост,
Начать священный хоровод.
Я говорила: «Будь один,
Не нарушай лесной закон.
Здесь каждый куст — мой господин,
Здесь каждый вздох — могильный стон».
Но ты смея́лся, ю́н и глу́п,
Привёл с собо́й весёлый сброд.
Их смех лете́л из пья́ных губ
В мо́й ти́хий, тёмный о́мут-грот.
А лес не лю́бит лишних глаз,
Лес не проща́ет звонких слов.
Ты мой нару́шил та́йный сказ,
Ты вы́пустил голодных псов.
Тепе́рь их ду́ши — мо́й уло́в,
Их крик засты́л в седо́й траве́.
Ты сам привёл свои́х друзей
На пир кики́море и мне́.
Сначала он увиделкостёр— яркий, жаркий, бросающий на деревья пляшущие оранжевые блики. Вокруг него кружились силуэты:Максотплясывал, размахивая руками, его смех звенел в ночном воздухе.КатяиАртёмтанцевали, смеясь, их тени сливались в красивый узор на траве.Сонясидела рядом с ним, положив голову ему на плечо. Он вспомнил, как она тогда улыбнулась, как её глаза светились от счастья…
Миша сжал кулаки — он видел себя в том моменте: как пел Соне песню, как она слушала, не отрывая взгляда, как её пальцы сжимали его руку. Он помнил тепло её ладони, запах её волос, смешанный с ароматом костра.
Но русалка не дала ему задержаться в этом воспоминании. Вода замерцала, и картина сменилась.
Теперь он видел, как онислишком громко смеялись, как они громко ругались и матерились, кактоптали траву, не замечая, что под ногами — древние мхи, хранившие тишину леса, как ломали ветви деревьев для костра. Он услышал свой собственный голос — пьяный, развязный:«Да ладно, лес большой, ему не жалко!»
Миша почувствовал, как его охватывает стыд. Он видел, какони вторгались в чужой мир, как их шум и смех разрывали вековую тишину, как лес — живой, дышащий — начинал злиться.
— Один кричал, запу́тав шаг
В корня́х, что вы́лезли, как зме́и.
Его завёл в седо́й овра́г
Хозя́ин мха, косма́тый Ле́ший.
Он пе́л ему́ про пти́ц и свет,
Мани́л в боло́тную тряси́ну.
И смо́лк наве́к его отве́т,
Упав в холо́дную пучи́ну.
Миша застыл, словно пронзённый ледяным копьём. Голос русалки, тягучий и пронзительный, вплетался в сумеречный воздух.
Его тело отреагировало раньше разума: ладони вспотели, дыхание стало поверхностным, а в висках застучало так, что казалось, будто кровь пытается вырваться наружу. Он хотел закрыть уши, но не мог пошевелиться. Голос русалкивластвовалнад ним.
Перед ним развернулась картина: Максим, бледный и запыхавшийся, мчится сквозь чащу. Его футболка зацепилась за сучок, но он рвёт её, не замечая. Глаза широко раскрыты — не от страха, а ототчаянной решимости. Он ищет Соню. Он кричит её имя, зовёт её:
— Соня! Где ты! отзовись!
«Один кричал, запутав шаг…»
Миша видит, как ноги Максима путаются в переплетении корней. Тот падает, встаёт, снова бежит. В его движениях —ярость и беспомощность: он понимает, что заблудился, но не может остановиться. Лес вокруг становится всё гуще, деревья склоняются над ним, словно пытаются удержать.
«Его завёл в седой овраг хозяин мха, косматый Леший…»
Овраг. Тёмный, сырой, с склонами, покрытыми скользким мхом. Максим замедляет бег, оглядывается. В его взгляде — не ужас, агорькое осознание: он зашёл слишком далеко. Но даже теперь он не сдаётся. Делает шаг вперёд, будто надеясь найти тропу.
И тогда земляподдаётся.
Миша чувствует этовсем телом— как будто сам проваливается в холодную, вязкую тьму. Он видит, как ноги Максима уходят в болото по щиколотки, потом по колени. Тот пытается вырваться, но трясина лишь крепче сжимает его. Руки хватают воздух, пальцы впиваются в мох, но он обрывается, оставляя в ладонях лишь скользкие клочья.
«И смолк навек его ответ, упав в холодную пучину…»
Максим кричит. Нет, не кричит —беззвучно открывает рот, потому что воздух уже не проходит. Его глаза широко раскрыты, в них — не мольба, анемой вопрос:«Почему? За что?» и только одинокая слеза скатывается по щеке его друга. И на последнем выдохе он тихо шепчет: - Соня... И болото смыкается над его головой.Миша хочет закричать в ответ, но его собственный голос застрял где-то в горле. Онбеспомощен.
«Это не он. Это просто сон. Я сейчас проснусь». Миша пытается отвести взгляд, но видение держит его крепче, чем любые цепи. Он ищет в себе каплю сомнения, но её нет. Всё слишком реально: запах сырости, хруст веток под ногами Максима, тихий плеск болота.«Почему он? Почему не я?»- эта мысль обжигает его изнутри. Он злится на лес, на Лешего (реального или мифического), на самого Максима за его безрассудную смелость. Боль… Она приходит не сразу — сначала как лёгкий укол, потом как волна, накрывающая с головой. Миша сгибается, будто от удара в живот. Ему физически больно дышать. Он хочет закричать, но из горла вырывается лишь хрип.«Он мёртв. Навсегда». Эта мысль обрушивается на него, как камень. Он представляет, как тело Максима погружается в тёмную воду, как его накрывает тина, как лес забирает его. И нет способа вернуть его. Нет способа исправить.
— Другая, с ле́нтой
