Ночь на Ивана Купалу - Виктория Сталь
Когда Тихон замолчал, тяжело дыша, она медленно подняла голову.
— Ну хоть один жив остался… - произнесла она, и в голосе её не было радости — только усталая покорность.
— Дура! - рявкнул Тихон, и его плечи опустились. Вся ярость вдруг вышла, оставив лишь пустоту. — Какая это жизнь, без души…
Он махнул рукой, развернулся и пошёл прочь. Ноги его были ватными, шаги — тяжёлыми, будто он тащил на себе весь груз леса, весь гнев Лешего, всю безысходность, которая теперь лежала на деревне.
Марфа осталась одна.
Она медленно опустилась на край грядки, провела ладонью по влажной земле. Пальцы её дрожали — едва заметно, но дрожали. Она смотрела вслед Тихону, пока он не скрылся за поворотом, а потом подняла глаза к небу.
Там, среди ветвей, что‑то шевельнулось. Тень. Или птица. Или…
Она не додумала. Просто вздохнула, снова склонилась к грядкам и продолжила выдёргивать сорняки — медленно, методично, будто это было единственное, что удерживало её в реальности.
***
В уютной избе Марфы царила особенная тишина — не гнетущая, не мёртвая, а уставшая, словно сам дом осознавал: в нём живёт не человек, а лишь его тень.
У окна на грубо сколоченной лавке сидел он — молодой парень. Высокий и стройный, с правильными, почти идеальными чертами лица. Когда-то, наверное, он был красив — нежной, природной красотой, присущей только молодости и жизни. Но теперь его красота казалась застывшей, как сухой цветок, аккуратно зажатый между страницами давно забытой книги: внешность сохранилась, но жизнь ушла, оставив лишь форму.
Марфа смотрела на него, и сердце её сжималось от боли и сожаления.
Он был симпатичен, это она поняла ещё с первого дня, когда встретила их на дороге в деревню. Молодой человек лет двадцати пяти, может, чуть старше. Но глаза его были безжизненными, пустыми — как два глубоких озера, в которых не отражаются ни солнце, ни облака, ни даже мерцающие звёзды ночи.
Он не говорил. Совсем. Ни единого слова, ни звука — лишь изредка, во сне, ломано стонал, но тут же застывал, словно боялся быть услышанным.
Улыбка на его лице не появлялась. Никогда. Даже тогда, когда Марфа приносила ему мёд — его очевидную слабость и радость — лицо оставалось неподвижным, словно вырезанным из камня.
Он не реагировал ни на её вопросы, ни на ласку, ни даже на громкие звуки снаружи. Просто был — как неприметный предмет, часть интерьера, тень, случайно упавшая в угол комнаты.
Кормить его приходилось как младенца — ложкой и медленно. Марфа аккуратно и с заботой подносила еду к губам, и он открывал рот, не проявляя никакой воли или желания. Он просто жил — механически, без мысли и сознания.
Но иногда…
Иногда происходило нечто иное.
Когда Марфа случайно задевала балалайку у печи, или брала её в руки, чтобы наиграть тихую, нежную мелодию, глаза парня менялись.
Он начинал словно просыпаться.
Медленно, будто из долгого сна, поворачивал голову в сторону звучания. Взгляд его становился сфокусированным, будто точно видящим струны инструмента. Рука тихо поднималась, пальцы касались струн, игра начиналась робко, затем становилась увереннее.
На лице появлялась тень — не улыбка, нет. Но что-то человеческое: хмурое сосредоточение, почти боль, давно забытая эмоция.
В глазах вспыхивало нечто — не память и не узнавание, но отголосок давно забытого чувства.
Марфа не знала, но в такие моменты в его голове мелькали образы.
Темноволосый молодой парень — крепкий, широкоплечий, с искренней улыбкой, на уголках которой собирались морщинки. Он смеялся, хлопал кого-то по плечу, пытался сказать что-то — но слова ускользали, оставляя лишь отзвук: «…всё будет хорошо…»
Девушка с розовыми, переливающимися в солнечном свете волосами, словно лепестки нежного цветка. Она тоже улыбалась, наклонялась, шептала что-то — но её голос тонул в шелесте ветра, уносимый в никуда. Он пытался прислушаться, но слышал лишь: «…я здесь…»
Парень со светлыми колючими волосами, спокойный и уверенный взгляд. Он обнимал хрупкую темноволосую девушку, и оба смотрели на него с теплом и нежностью. Их губы шевелились, словно хотели сказать что-то важное, но он не мог услышать ни звука.
Они все улыбались ему.
И в эти мгновения его охватывало тихое, щемящее чувство тоски — не острая боль или разрывающее сердце горе, а мягкая, похожая на дождь за окном, наполненная нежной грустью по утраченной части себя, по забытой жизни, которую он когда-то имел.
Марфа наблюдала за ним с горечью и жалостью.
— Горемычный мой…- шептала она, её голос дрожал от боли, смешанной с любовью и безысходностью.
Она знала: его уже не вылечить. Его душа, если и не ушла совсем, то спряталась глубоко внутри — надежно скрытая, недоступная даже для самой сильной любви и заботы.
Марфа пыталась говорить с ним, рассказывала о деревне, о лесах, о смене дня и ночи, но он не реагировал. Пела для него — и он слушал, но не слышал.
Она брала его руку — ладонь была теплой и живой, но ответа в ней не было. Она могла держать её часами, но ответного сжатия не дождалась.
В избе витали запахи дымка, сушёных трав, свежего хлеба. На столе стояла миска с сочными ягодами, на лавке — вышитое полотенце, на стенах — иконы. Всё выглядело уютно, по-домашнему — но в этом уюте жила пустота.
Парень у окна был теперь незримой частью этой тишины — не враг, не бремя, а живое напоминание о том, что мир может быть жесток; что лес не отпускает своих; что порой человек живёт, но теряет всё то, что делало его собой.
Марфа знала: он будет жить. Есть, дышать, спать. Но никогда не вернётся к жизни прежней.
И от осознания этого ей становилось больнее, чем от любого другого горя.
Она подошла, осторожно коснулась его плеча.
— Пойдём, - тихо сказала она, хотя знала, что он не ответит. — Покормим тебя.
Он послушно встал, послушно сел за стол, послушно открыл рот, когда Марфа поднесла ложку к губам.
А за окном, в глубине леса, где-то далеко, что-то ждало.
Что-то, что когда-то было его душой.
