Ночь на Ивана Купалу - Виктория Сталь
Ежели договор кто из них нарушит, то служить им потом всем придется вечность.
Со временем договор стал их проклятием, а также и смыслом их существования.
Так деревня стала их тюрьмой, а также стражем границы между миром людей и миром леса. И пока жители чтут договор, их потомки живут спокойно.
Тихон сидел на лавке, погружённый в сумрачные раздумья. Взгляд его скользил по лесной кромке, где тени уже начинали сгущаться, будто прятали в себе давние тайны. И — словно осколок зеркала, упавший в тёмную воду, — в сознании отчётливо пылало воспоминание. Проклятая ночь, шёпот ветвей, тяжесть клятвы, срок, отмеренный им двести лет назад.
Из‑за угла избы показался Касьян. Он шёл медленно, неохотно, как будто раздумывая, стоит ли идти. Остановился перед Тихоном, опёрся на посох, и в его потухшем взгляде читалась невысказанная боль.
— Не могу я так больше, Тихон, - голос Касьяна дрожал, прерывался. — Устал. Душа горит. Детей этих жалко… А мы… Мы будто каменные. Будто и не живём вовсе.
Тихон резко вскинул голову. В его голосе прозвучала непривычная резкость:
— Да вы что, ополоумели здесь все, что ли?! Нам осталось сто лет отработать — и мы свободны! Сто лет! Не вечность. Срок. Настоящий срок, который когда‑нибудь кончится.
Касьян устало покачал головой:
— Сто лет… А сколько уже прошло? Двести? Триста? Время тут как смола — тянет, душит. Каждый день один и тот же.
— Потому что так надо! - Тихон поднялся, в глазах его вспыхнул упрямый огонь. — Ты забыл, зачем мы здесь? Все забыли?! Мы выменяли их души. Души наших детей, что по глупости своей разгневали лесного хозяина. Наш грех. Наша вина. И теперь мы — стражи. Пока держим слово, лес не заберёт души наших потомков.
— А Марфа? - тихо, почти шёпотом спросил Касьян. — Она нарушила правила? Мы и так теперь на волоске…
Тихон скрипнул зубами:
— Я уже встречался с лесным хозяином, он смилостивился… Но страху я натерпелся… Словами не передать.
— Скорее бы уже… Закончился срок… - Касьян шагнул ближе, взгляд его был полон горькой усталости. — Говоришь, что надо держаться. А сам? Какую думу думаешь здесь?
На мгновение в глазах Тихона мелькнул страх, но тут же сменился железной решимостью.
— Думал, в чём смысл. А смысл — он в том, чтобы дотянуть. Дожить. Выполнить условие. Ты помнишь, что сказал Леший? «Когда круг замкнётся, вы свободны». Круг — это срок. Мы знаем его. Мы видели знаки.
— Знаки… - Касьян горько усмехнулся. — Знаки, которые мы сами себе придумываем. А может, он нас просто держит? На поводке. Как собак.
— Может, - Тихон посмотрел прямо в глаза Касьяну, голос его звучал твёрдо. — Но даже если так — мы дали слово. И пока мы его держим, наши потомки спят спокойно. Лес не трогает их. А если сломаемся — кто защитит? Ты? Я? Марфа с её жалостью?
Касьян замолчал. Ветер прошелестел в листве.
— Я не могу больше смотреть, как погибают молодые, что иногда появляются здесь, - прошептал Касьян.
— Мы должны соблюдать договор, - тихо, но твёрдо сказал Тихон. — И если надо ещё сто лет стоять на этом месте, значит, будем стоять.
Он снова опустился на лавку, взгляд его вновь устремился к лесу. Касьян постоял ещё мгновение, затем медленно побрёл прочь, сгорбившись ещё сильнее.
Тихон остался один. В тишине, едва слышно, он прошептал то, что не сказал Касьяну:
— Если сдадимся — всё было зря. Нельзя поддаваться чувствам.
***
В избе Марфы за столом сидели Клава, Лада и Людмила. На столе дымился липовый чай, по избе разливался мягкий свет вечернего солнца. Но атмосфера была напряжённой.
Клава, помешивая ложкой в кружке, наконец нарушила молчание:
— Зачем ты их у себя оставила? Знаешь же, что не можем мы так делать.
Марфа устало улыбнулась, взгляд её затуманился воспоминаниями:
— Ой, бабы, видели бы вы этих детишек… Сердце кровью обливалось, когда вспомнила сына своего Елисея. Он же их возраста был. Такие же глаза — ясные, доверчивые. Как могла я их на ночь глядя в лес выгнать?
Лада тяжело вздохнула, поправила платок на плечах:
— Марфа, мы тоже скучаем по своим детям, каждый день скучаем. Но мы не нарушаем договор. А что, если бы Леший разозлился? И мы бы тогда вечность служили у него? Знаешь же, что нам осталось совсем немного. Ещё чуть‑чуть — и свобода. Наконец-то души наши освободятся.
Людмила молча отпила чаю, осторожно поставила кружку на стол. Её пальцы слегка дрожали.
— Надеюсь, Леший не гневается, - тихо произнесла она, глядя в янтарную глубину напитка. — Мы ведь всегда были послушны. Всегда выполняли условия. Может, не заметит?
В избе повисла тяжёлая тишина. За окном шумел лес — то ли шептал что‑то предостерегающее, то ли просто жил своей вечной, непонятной людям жизнью.
Клава покачала головой:
— Может, не заметит. А может, и заметит. Ты же знаешь, как он строго блюдёт свои правила. Одно нарушение — и всё пойдёт прахом. Все эти годы… Все наши жертвы.
Марфа опустила глаза, сжала в руках край скатерти:
— Знаю, знаю… Но когда я увидела их — таких молодых, испуганных, — будто Елисей снова ко мне вернулся. Не смогла я их прогнать. Сердце не позволило.
Лада наклонилась вперёд, голос её стал мягче:
— Мы понимаем тебя, Марфа. Правда, понимаем. Но ты должна быть сильной. Для всех нас. Если каждый начнёт нарушать договор из жалости… Кто тогда удержит равновесие?
Людмила подняла глаза на Марфу:
— Может, мы могли бы… как‑то помочь им иначе? Не нарушая договор?
