Легенды старого города - Юрий Бровченко
Боже, мне следовало уже тогда – нет, ещё раньше! – понять, что место, в которое я направляюсь, не принесёт мне ничего, кроме распада и ужаса! Окружающие меня мелочи так и кричали о своей мерзкой принадлежности сатанинскому миру тьмы и мрака, но я был слеп. Я не желал их замечать, прикрываясь глупостями, навроде рационализма и просвещённости. Лучше бы я прислушался к крикам своей души, чем зловещему шёпоту разума.
Мы спустились по деревянным ступеням лестницы, и мой спутник повёл меня по вытоптанной тропинке в глубь мрачного леса. Сразу же нас накрыли чёрные ветви елей, осин и клёнов. Они скрыли от нас небосвод, который ещё мог дать крохи того света, который нужен, дабы не споткнуться о торчащую корягу или не попасть под разросшиеся конечности растений. Однако старик шёл уверенным быстрым шагом. Его, кажется, ничуть не смущал сгустившийся мрак. Его спина едва виднелась передо мной, и мне, дабы поспевать за ним, приходилось также забывать о собственном волнении и страхе.
Но вот среди густой растительности замерцал жёлтый свет. Это придало мне уверенности, и я почти сравнялся со своим спутником. Вскоре мы вышли на открытое пространство. Вероятно, его можно было бы назвать поляной, если бы практически всё место не занимал огромный дом в два этажа высотой. В темноте трудно было разглядеть его особенности, однако размеры и различные приспособления, к примеру, деревянные колонны, поддерживающие своды приличного размера террасы, выдавали в нем здание дворянского происхождения, построенное в прошлом, а может, и в позапрошлом столетии. Я не силен в архитектуре, однако стиль и напыщенность, которые за долгий срок практически стёрло время, ещё сохраняли остатки богатства и роскоши.
Именно свет из его окон и виднелся мне среди склонившихся веток деревьев.
Когда мы подошли ближе, дверь отворилась. На пороге стоял мужчина, возможно, столь же пожилой, как и хозяин дома. Из-за света, что источался за спиной, я плохо разглядел его очертания. Единственное, что я мог чётко разглядеть, это его ярко-зелёные ядовитые глаза, широко глядящие на меня со стариком. От этого взгляда мне стало не по себе. Было в нём нечто жуткое и, я бы даже сказал, нечеловеческое, присущее скорее хищным животным, нежели разумным существам.
Первым делом отворивший дверь оглядел пристально меня, после чего взглянул на старика и тут же, опустив голову, отошёл в сторону, пропуская нас внутрь.
– С возвращением, господин! Я погляжу, вы привели гостя? – не сказал – промяукал слуга, потому как иначе, чем мяуканьем, я не могу назвать его речь.
Обращение, которое использовал зеленоглазый господин, утвердили во мне мысль, что этот дом – полноценный особняк, а Зайцев – именитый дворянин. Впрочем, узрев внутреннее убранство, мои сомнения на этот счёт в любом случае бы рассеялись. Лампы в доме хоть и были электрическими, но горели настолько тускло и с перебоями, что немудрено было понять, насколько давно здесь провели электричество. Многие углы так и остались во мраке, и, что в них таится, имелась возможность догадаться лишь по смутным очертаниям. Одна лишь прихожая способна поразить своими размерами, так как могла расположить в себе половину моей квартиры, а потому в ней умещались все вешалки, подставки для обуви и полочки для головных уборов с самым разнообразным, в том числе и довольно старомодным, содержимым.
Следующей комнатой шла гостиная. Я догадался об этом, увидев несколько диванов и кресел, обитых потёртым, но всё ещё бархатом, окруживших резной миниатюрный столик на одной ножке посреди раскинувшегося восточного ковра. В стене был сделан камин, и недавно подкинутые в него полешки с треском и фырканьем пускали красные искры в дымоход. Но меня больше заинтересовал шкаф, поставленный в самом тёмном углу. Дверца его была стеклянная, и, подойдя к нему, я сумел различить целые сборники произведений. В большинстве своём это была бессмертная классика, и, судя по обложкам, если здесь находились и не оригиналы, то точно первые издания. Среди них я обнаружил книги таких известных писателей, как Толстой, Гоголь и даже труды Ломоносова, а полкой ниже лежали в стопку произведения Гёте и братьев Якоба и Вильгельма Гримм на родном для них языке. Но каково же было моё изумление, когда на одной из обложек я в витиеватом и наполовину стёртом слове признал английского драматурга Шекспира!
Хозяин дома, должно быть, заметил мою увлечённость сим литературным антиквариатом. Подойдя ко мне сбоку, он произнёс:
– Я вижу, вы немало поражены собравшимися на этих полках раритетах, друг мой. Но это лишь малая толика того, что вы можете узреть в моём имении. Следующим вечером я проведу вас в мою личную библиотеку, и там вы узрите такие фолианты, при виде которых Шекспир покажется новомодным журналом для скучающих глупцов. Но это завтра, а сейчас я попрошу вас последовать за мной. Стол уже ломится от яств и только и ждёт, когда мы приступим к трапезе.
Мы отправились в обеденный зал.
Стол полностью соответствовал остальному убранству, без изъянов соотносясь с достоинством и древним изяществом дома. Относятся эти слова не только к столу, как предмету мебели, имеющему вид симбиоза грациозной резьбы по красному дереву, представляющего из себя смесь стеблей неизвестных мне растений и лоз винограда, и, прямо скажем, королевского размера, благодаря которому в былые времена здесь хватало места не только на всю хозяйскую семью, а также на семьи их гостей, но и к самому разнообразному выбору блюд, полностью заполняющих собой столешницу. Если не считать пары тарелок, бокалов и столовых приборов, вся поверхность была уставлена мисками, салатницами, плошками, блюдцами с салатами, гарнирами, жарким, соленьями, часть из которых я знал, часть доводилось пробовать, про часть только слышал, а часть даже не мог представить из каких ингредиентов готовились. Были здесь и напитки, в самом своём различном виде – от безобидных соков, морсов, коктейлей и лимонадов до бутылей с винами, коньяком или ликёром. Дабы сохранять здравомыслие, так как я находился на правах гостя, я предпочёл испробовать не более одного бокала вина, после чего испивал лишь недурманящие напитки.
В особенности мне понравились некие мясные нарезки, с лёгкой остринкой и полной прожарки. Я старался брать понемногу из каждого блюда, дабы испробовать всего, однако именно этих нарезок я добавлял к себе неоднократно. Хозяин заметил моё увлечение и, кажется, даже поощрял его. На моё восхищение искусством повара старик лишь зловеще улыбнулся, ответив, что суть здесь не
