Легенды старого города - Юрий Бровченко
– И вас вовсе не удивляют фокусы, что вы видели вчера? Я убеждён, вы не пропускаете ни одного циркового представления в надежде увидеть что-нибудь неожиданное. Неужели вы ни разу не чувствовали трепета от взора неведомого и необъяснимого?
Я признался, что такого со мной не происходило. Мой отец до своей смерти сам работал в цирке и рассказывал мне о различных секретах своих коллег, в том числе и фокусников. С разумного возраста мне не составляет труда разгадать, что происходит во время представления и даже привести предположения подготовки к нему. Как говариваю я сам: фокусники достойны уважения за свою ловкость и хитрость, но никак не восхищения. Я не преминул назвать их ещё раз лишь шарлатанами, наживающимися на неэрудированности и туполобости обывателей.
Зайцев слушал меня молча и всё с той же несходящей улыбкой на губах, от которой мне по неизвестным причинам становилось неуютно. По окончании моего монолога он неожиданно спросил: хотел бы я увидеть настоящее колдовство?
Не знаю отчего, но по моей спине от его вопроса пробежал холодок. И дело не в самом вопросе, но в той заговорщической интонации и странном блеске тёмных глаз, что сопутствовали ему.
Моим ответом стала неудачная шутка, что если что-то и сможет меня настолько поразить, то разве что не в этой жизни. Гость засмеялся, и смех его прозвучал приглушённо и оттого зловеще, будто в предвкушении недоброго.
– А не хотите ли вы знать, друг мой, что произошло с нашим вчерашним фокусником после представления? Уверен, вы возьмёте ваши слова обратно после увиденного. Ваша собака сейчас принесёт газету, и вы всё сами поймёте.
Не успел я ему возразить, как на кухню забежал здоровый бурый терьер. Подбежав прямо ко мне, он положил на мои колени свежий выпуск городской газеты.
«Собака! Откуда она в моём доме?» – признаюсь, в тот момент меня на секунду одолел страх. Проводя жизнь в одиночестве, я привык, что моя квартира принадлежит только мне, и оттого чувствовал себя полностью защищённым. Однако здоровый мускулистый терьер, стоящий прямо передо мной, способный задушить в своём захвате волка, разрушал устоявшееся ощущение безопасности.
– Прошу прощения, – быстро спохватился гость, – я допустил ошибку, посчитав, что терьер ваш. Только сейчас я вспомнил, что он принадлежит вашим соседям.
После этих слов старик обернулся в сторону пса и, уставившись на него, громко шикнул.
Словно сорвавшись с цепи, терьер пулей выскочил из кухни, издавая протяжный визг, в котором слышался непреодолимый животный страх.
Боясь, что собака забьётся где-нибудь в угол, я кинулся за ней следом. Но терьера нигде не было. Не слышно тягучего визга, не видно мускулистого четвероногого тела. Дверь наружу также оказалась заперта. Собака будто испарилась!
В полном недоумении и замешательстве я вернулся на кухню, где всё так же, прихлёбывая остывающий чай, сидел странный гость.
– Ненавижу собак! – буркнул он, пока я садился на свой стул.
Он не дал мне спросить, что только что произошло, посоветовав открыть определённую страницу и даже назвав статью, при этом добавив странным образом:
– Честное слово, такое ощущение, что фокусник сам не знает, чем закончится его трюк. Конечно, тигру не понравится, если его схватить за усы, пусть даже эта кошка всю жизнь прожила в дрессировке. Бедняге оставался всего месяц до свадьбы, какое несчастье!
Его слова вызвали у меня новый приступ недоумения, так как никаких уточнений про «усы» и «свадьбу» в статье не приводилось. На мой вопрос собеседник предложил мне включить телевизор, точно назвав номер необходимого канала. Будто во сне я прошёл в спальню, включил телевизор и смотрел широко раскрытыми глазами на репортаж о смерти фокусника одного из приезжих цирков, который будто ждал, когда я включу телевидение. Про тигра, что он вытащил из шляпы за усы, и все эксперты гадают, какой фокус должен быть провёрнут, что двух с половиной метров в длину кошка оказалась помещена из запертой клетки в крохотный цилиндр, что оставалось загадкой и для меня; про застрелившего тигра охранника и интервью, что репортёры сумели взять у не скрывающей слёзы невесты покойного фокусника.
Как только интервью завершилось, я выключил телевизор и вернулся на кухню. Гость провожал меня всё тем же пристальным взором и несходящей улыбкой.
Что за чертовщина? Это был первый раз, когда я назвал происходящее этим словом. Никакого другого, более подходящего, мне на ум не приходило. Готовый чай, появляющийся и исчезающий терьер, газета со странной статьёй, необычное совпадение с репортажем, знание тонкостей смерти. Моего гостя буквально окружала пелена таинственности. Всё происходящее было слишком неестественно, чтобы быть правдой. Может, гипноз?
– Гипноз? – словно прочитав мои мысли, воскликнул Зайцев, и я в очередной раз вздрогнул. – Если вы признаете происходящее как сверхъестественное, то вам придётся признать и меня обладателем сего необычного дара. Но если вы, друг мой, сочтёте произошедшее гипнозом, то я, должно быть, не просто волшебник, а самый настоящий бог иллюзорного мира! Но, обращаясь к вашему благоразумию, ни в одном из случаев вы не посмеете назвать меня фокусником, и уж тем более, шарлатаном.
Мне ничего не оставалось, как признать его правоту. Я сидел, не в силах справиться с создавшимся впечатлением. Именно в этот момент гость наклонился и заговорщически намекнул, что этим вечером он собирается возвращаться в свой дом и, если моей душе будет угодно, он соизволит принять меня в качестве гостя.
Моё сердце бешено забилось. Если он позволил увидеть сии чудеса здесь, в моей скромной обители, то что же меня ждёт в месте, где каждый дюйм принадлежит этому воистину неподдающемуся пониманию человеку? Что мне доведётся лицезреть там, где его дар становился естеством и пребывал в своём истинном обличии?
Должно быть, сам Дьявол тогда тянул меня за язык, и я без толики сомнений согласился. Боже, если бы мне выпал ещё один шанс, я бы не стал даже открывать дверь перед лицом этого человека! Но я открыл её, впустил его в дом, а теперь сам собирался ехать на Родину этого прокля́того неестества, созданного не кем иным, как Вельзевулом и Мефистофелем!
Но ушедшего не воротишь. И себе в прошлое не крикнуть, а потому остаётся лишь с содроганием пролистывать в памяти эти адские минуты, что приведут меня туда, где я нахожусь поныне.
После моего согласия рот старика растянулся в последней, самой широкой и самой хищной улыбке, после чего он встал и попрощавшись удалился, сказав, что будет ждать
