Пересмешник на рассвете. Книга 2 - Дмитрий Геннадьевич Колодан

Фринский. Киршоу дал ему обещание, и старик принял его, и от своей части сделки он отказываться не собирался. Это была первая мысль, которая смогла пробиться сквозь липкую вату, забившую его голову. И когда она вспыхнула, Киршоу обнаружил, что стоит напротив светлого прямоугольника окна, за которым виднелись бледно-серое небо и темно-зеленые макушки деревьев. Ему потребовалось время, чтобы осознать, что именно он видит. Чтобы вспомнить, что означают эти понятия: «окно», «деревья», «рассветное небо»… В его мире давно не осталось ничего, кроме бесконечных коридоров, извивающихся лиан и шаркающих Президентов. Осознание того факта, что существует и другой мир, настоящий, отозвалось мучительной головной болью. Другой мир… Мир, в котором живут другие люди, мир, в котором у него есть семья и дети, и… Мир, в котором он должен что-то сделать, потому что обещал. Э-э… Что именно он обещал? А впрочем, какая разница? Прежде он должен попасть в этот мир, он должен выбраться на свет.

Время шло, а Киршоу продолжал стоять напротив окна, раскачиваясь из стороны в сторону. Сейчас он был не в состоянии думать быстро и мгновенно принимать решения, но у него еще оставалось упрямство. Мысли ворочались медленно, но все-таки ворочались. Окно… С ним ведь что-то не так, да?

Большинство больничных окон, по крайней мере на нижних этажах, плотно оплели толстые лианы, и выбраться через них наружу было невозможно. Но через это окно он видел небо и деревья в больничном парке, следовательно… Политик шагнул вперед и двумя руками вцепился в подоконник. Окно располагалось на третьем этаже, и извивающиеся стебли не смогли или не успели сюда добраться. Впрочем, совсем рядом покачивались широкие разлапистые листья и виднелись белые соцветия, так что это ненадолго. Очень скоро лианы закроют и этот выход. Медлить нельзя, и все же Киршоу медлил.

– Сплотившись в едином порыве, собрав все свои силы в один кулак… – За спиной прошел очередной Президент. И хотя он безостановочно крутил головой, словно что-то высматривал, взгляд оставался пустым и невидящим. Как и остальные Президенты до него, на Киршоу он не обратил внимания, но на этот раз политик сжался и отступил в сторону, чтобы быть как можно дальше от этой твари. А как только опасность миновала, принялся дергать шпингалет. Нельзя медлить, нельзя…

К счастью, открыть окно не составило труда, и Киршоу тут же по пояс высунулся наружу, глотая холодный воздух. Но потом политик опустил взгляд и увидел, что до земли чудовищно далеко. Даже в своем нынешнем состоянии он не готов был на подобный прыжок: падение с высоты не могло закончиться иначе как переломом спины и свернутой шеей, а святой Лион Фринский, насколько ему было известно, не одобрял самоубийств. Киршоу чуть не взвыл от обиды. Далеко внизу курчавились какие-то кусты, но политик сомневался, что они смогут смягчить падение.

И тут его осенило. Киршоу возвел очи горе. А что, если это испытание, ниспосланное небесным покровителем? Что, если святой Лион решил так проверить, насколько крепка его вера? Звучало, конечно, как дикий бред: что это за покровитель такой, если он заставляет своих подопечных прыгать с крыши? Но Киршоу был не в том состоянии, чтобы углубляться в теологические дебри, а за прошедшую ночь он насмотрелся на такой бред, после которого даже такая мысль покажется разумной и здравой. В конце концов, это же вопрос веры, не так ли?

С этими мыслями он полез на подоконник. В этот момент в коридоре появился еще один Президент и довольно быстро двинулся в его сторону. То ли каким-то образом понял, что Киршоу пытается сбежать, то ли политику так показалось, однако мешкать было нельзя. И Киршоу шагнул из окна.

Спасли его исключительно рефлексы. Земля устремилась ему навстречу, но прежде чем Киршоу успел осознать, что происходит, он мертвой хваткой вцепился в стебли лиан. Рывок оказался такой силы, что показалось, будто ему оторвали руки – так же, как Карло оторвал голову великану Бальяско. Киршоу взвыл от боли, но пальцы не разжал, а только крепче вцепился в гладкий стебель и повис, дергая ногами в поисках опоры. Несколько секунд ничего не получалось: туфли соскальзывали, каждый новый рывок отзывался вспышкой боли. Киршоу казалось, будто все его суставы трещат и вот-вот начнут лопаться мышцы и сухожилия. Но потом нога смогла за что-то зацепиться. Киршоу всем телом прижался к стене, рыдая не то от ужаса, не то от облегчения. Он жив, он все еще жив, он справился…

Но рано было расслабляться. Политик понимал, что долго он так не продержится. В лучшем случае счет шел на минуты. Киршоу принялся шарить ногой в поисках следующей точки опоры, нашел, переместил на нее свой вес… На его счастье, стебли лиан оказались достаточно крепкими и смогли его удержать.

Киршоу спускался медленно, чудовищно медленно. Белые цветы лезли ему в лицо, широкие листья хлопали по щекам и плечам, а он полз между ними, как улитка… Но иногда даже улитка летает. Киршоу не имел ни малейшего понятия, откуда пришла эта дурацкая присказка. В другой раз он бы первый сказал, что это чушь собачья, но сейчас принялся повторять ее как заведенный. Улитка летает… А всё почему? Улитка ведь символ упорства, а упорство – это все, что ему осталось: не сдаваться, несмотря ни на что. Левая нога соскользнула, и внутри у Киршоу все перевернулось, сердце рванулось вверх, руки задрожали. А до земли еще так далеко! Но и на этот раз он смог удержаться и спустя какое-то время продолжил свой спуск. Шажочек за шажочком, шажочек… Ползи, ползи, улитка. Он почти добрался до второго этажа, и, значит, скоро можно будет прыгать.

Стебель, который Киршоу сжимал в руке, лопнул с громким хлопком, и в лицо брызнул густой темный сок. Едкие капли попали в глаза и на губы, и чувство было такое, будто ему в лицо плеснули кислотой. Политик дернулся назад и тут же, потеряв опору, заскользил вдоль стены. Он все еще продолжал цепляться за лиану, но оборванный стебель не мог ни остановить, ни замедлить падения. Киршоу скользил и скользил, а потом повис, раскачиваясь по широкой амплитуде и дергая ногами, как висельник в петле.

Глаза жгло огнем, Киршоу заливался слезами и не различал почти ничего вокруг, кроме проносящихся мимо зеленых, коричневых и белых пятен. Еще один сильный рывок, еще одна секунда неконтролируемого падения и финальным аккордом – громкий треск ломающихся ветвей.

Очевидно, он отключился. Его бедный разум не выдержал всего, что на него обрушилось,