Николай Петри - Колесо превращений

К утру погода испортилась — заморосил мелкий нудный дождик. Тяжелые свинцовые тучи ползли низко-низко, едва не задевая верхушки деревьев. Сырость, отсутствие солнца, жуткая тишина действовали на росомонов угнетающе. Ждать дольше не имело смысла, и Вышата с тяжелым сердцем отдал команду выступать.

— Я вернусь… — сказал он так тихо, что никто из окружающих ни слова не расслышал, — и тогда я спрошу у этого леса, где мои воины!

Дождь лил весь день. Намокали и становились жесткими и грубыми толстые кожаные плащи. Ноги, которые не укрывали длинные полы, промокли в первые часы и больше не впитывали воду.

Милав обратил внимание, что Вышата с тревогой поглядывает на небо.

— Они сегодня не прилетят, — сказал он, поравнявшись с тысяцким.

— О чем ты? — спросил Вышата.

— О птицах, — пояснил Милав, — в такой дождь перья намокают, их подъемная сила уменьшается…

— А если это не птицы?

Милав внимательно посмотрел на Вышату — не шутит ли? Да нет вроде.

— Если они сумели поселить здесь нагльбааров, — пояснил тысяцкий ход своих мыслей, — почему бы и летающего монстра не притащить в эти земли?

В полдень решили не останавливаться — какой прок. В такой сырости и горячего травяного отвара не приготовишь! Решили идти до вечера, или пока солнце не проглянет.

Вышата как будто успокоился и в небо поглядывал реже — то ли слова Милава возымели силу, то ли по какой другой причине.

К вечеру погода наладилась. Подул порывистый ветер и разогнал сплошную пелену облаков. Дождь прекратился, выглянуло солнце. Под его закатными лучами заблестели-запереливались многочисленные лужи, лужицы и микроскопические озерца, в которых и муравей бы утонуть не смог. А по всему лесу пошли гулять яркие сполохи — то солнечные лучики, дробясь, отражались в бесконечном множестве дождевых капель, повисших на листве, на ветвях и стволах деревьев. Мир мгновенно преобразился. Преобразились и росомоны словно тот же ветер, что разогнал нудную дождливую серость, унес тяжесть и гнетущую черноту с их сердец.

Вышата объявил привал до завтрашнего утра.

Ночь прошла спокойно, если не считать того, что неугомонный Ухоня, который «никогда не спал», решил немного порезвиться в предутреннем сумраке и стал гонять здоровенного вепря по кустам, чем ужасно переполошил весь лагерь и заработал серьезный выговор от Вышаты и Милава. Впрочем, ухоноид нисколько не расстроился, заявив, что он «не чета некоторым — не хочет потерять спортивной формы, заседая на спине бедного животного». Милав в долгу не остался и сказал, что некоторые могли тренироваться и в более подходящей обстановке, а не вытворять черт-те что в то время, когда нормальные люди спят.

Короче говоря, утро начиналось просто славно и обещало много неожиданностей впереди; Ухоня подсознательно отводил себе не последнюю роль в будущих перипетиях.

Странности начались сразу же после того, как отряд тронулся по маршруту. Солнце уже поднялось над горизонтом. Облаков — ни перистых, ни грозовых — не было, отчего небесный свод казался бездонным. Тысяцкий с озабоченным видом осмотрел великолепную синь, не имеющую материальной границы, и распорядился половине отряда приготовить арбалеты. Милав не посчитал подобные приготовления излишними — удивительные спокойствие и умиротворение, разлившиеся в природе, готовы были обрушиться на росомонов любым сюрпризом.

Почти сразу же вслед за этим к тысяцкому подъехал сотник Корзун.

— Замил-слухач что-то почуял, — сказал он.

— Что же? — спросил Вышата, внутренне готовый к подобному сообщению.

— Он затрудняется определить, что это, но уверен — за нами следят.

— Передай сторожевым разъездам, чтобы держались на прямой видимости от нас, — приказал он сотнику, а затем обратился к Милаву: — А что ты почуял?

Глава 11

КОЛЬЗОР ИГЛОКРЫЛЫЙ

ШЕПОТ?

— Он спокоен?

— Да. Он легко усваивает новое. Но многое подвергает сомнению. Например — отчего явления кажутся неожиданными. Он видит два ответа первое — любое ожидание всегда создает противодействие, ибо любое осознанное ожидание привносит лишнюю энергию; второе — энергия ожидания может случайно оповестить темные силы, заинтересованные в этом.

— И к какому выводу он пришел?

— Весь мир делится на белых и черных, но есть и третьи, представляющие собой аморфное вещество — студень. И именно они — самые опасные, потому что любой ветер может бросить их из одной крайности в другую.

— Светлая мысль, хотя и не столь бесспорна, как может показаться на первый взгляд…

— Кто-то не оставляет нас своим вниманием с самого восхода солнца, ответил Милав.

— Ты его видишь?

— Нет, но уверен, что он не один…

— Позвольте полюбопытствовать, — вклинился в разговор сэр Лионель, — о ком или о чем идет речь?

— Скоро узнаем… — неопределенно ответил тысяцкий и поднял руку над головой — знак, чтобы все были наготове.

— Он не станет нападать на открытом пространстве, — предположил Милав. — Ему нужны густые заросли, например, как вон те, впереди, что шатром нависают над дорогой.

— Пожалуй, что так, — согласился Вышата. — Стойлег с Бориславом пропали как раз в таком месте…

— Я вижу их! — негромко сказал Милав.

— Где?! — выдохнул Вышата. Голос его трепетал от возбуждения, но внешне он остался совершенно спокоен.

— Впереди, в ветвях дуба, что склонились над дорогой, — пояснил Милав.

— Но я ничего не вижу!

— Их трудно заметить, — отозвался Ухоня, голос которого дрожал, словно хвост кота-забияки, наткнувшегося на мышь-агрессора, — они почти полностью сливаются с листвой.

— Сколько их?

— Кажется, трое… — неуверенно проговорил Милав и, обратившись к Ухоне, спросил: — Ну что, напарник, повыдираем хвосты пернатым?

— Если таковые найдутся — выдерну собственноручно!

— Когда это ты успел руками обзавестись? — усмехнулся Милав, трогая пальцами прохладный чехол Поющего.

— Ну, тогда — «собственнолапно», суть одна: останутся без хвостового оперения. Это точно, хоть к бабке Матрене не ходи!

Они подъехали к естественной зеленой арке, тут и случилось долгожданное: в абсолютной тишине, не пошевелив ни листочка, ни веточки, ни травинки, на всадников скользнуло что-то огромное и почти прозрачное, их было всего двое. Первое что-то неслышно опустилось на Калькониса, который, сколько ни крутил головой в тревожном ожидании невидимого врага, так и не заметил мгновения атаки. Милав выхватил Поющий, щелчком раздвинул его и приступил к «тренировке». В тот же миг Ухоня, бьющий от возбуждения полуторааршинным тигриным хвостом по спине своей лошади, отчего последняя в испуге округлила глаза, стремительно кинулся на второе что-то. В абсолютной тишине раздавался лишь монотонный хруст, наводящий на всех мистический ужас.