Алан Аюпов - Саньяси (СИ)

— Аааа! — Разочарованно произнёс князь Вадбольский. — Это же элементарно!..

— М‑да. — Сказал граф. — Вы покажете или мне?..

Он вопросительно взглянул на князя. Тот двумя пальцами полез за борт пиджака. Что‑то щёлкнуло, и на княжеской ладони появились золотые часы с цепочкой.

— Смотрите, не стесняйтесь. — Сказал он, протягивая мне часы.

Я взял в руки дорогущую вещь. Золото тяжелило. Циферблат был старинным. По ободу цепочкой тянулась бриллиантовая окантовка.

— Вы переверните. — Посоветовал Посадов.

Я послушался. На обратной стороне оказался барельеф герба, выложенный из драгоценных камней, как мозаика. Щит был набран сапфирами из Шри‑Ланки. Насколько я знал, больше нигде таких не было. На голубом фоне имелся золотой крест, по всей видимости, из жёлтых гелиодоров (разновидность бериллов). Под ним, обращённая вверх рогами, серебряная луна. В нижней части щита располагалась река, с плавающими крестообразно в ней, двумя серебряными рыбками. Сам же щит сверху был накрыт мантией и шапкой. Я вопросительно взглянул на князя.

— Мантия и шапка — знаки принадлежности к княжескому роду. Вы это хотели спросить?

— Да, спасибо. Но!..

— Князь, — перебил меня Гэлбрайтов. — Не часы же Вы предъявляете в гостиницах или светских раутах!..

— На раутах и без предъявления все знают. — Немного раздражённо ответил князь, возвращая часы на место. — А в гостиницах этим не интересуются. Они и так знают. Вещи ведь все с гербами, документы, и так далее.

— Простите. — Окончательно стушевался я. — Не сообразил.

— Бывает. — Снисходительно сказал Посадов.

Граф Бенингсен, молча, извлёк из нагрудного кармашка визитную карточку и протянул её мне. Я покраснел. Сидящие за столом заулыбались, ободряюще.

— Не стесняйтесь, молодой человек. — Подбодрил меня Дьяков. — Было бы странно, если б Вы не заинтересовались такими мелочами.

Я взял визитку. Здесь так же имелся герб. На щите с лазоревым полем серебряное арбалетное ложе в перевязь. Шапку и мантию заменил нашлемник в виде графской короны, а из неё торчали два арбалетных ложа. Абрис был украшен надписью, видимо, девизом: «ОVRANT, VIRTUТE, PARATA».

— Спасибо. — Поблагодарил я, возвращая визитку.

— Оставьте себе. — Усмехнулся граф, и добавил. — На память. Так на чём, бишь, мы остановились?

— Обидеться нельзя простить. — Тихо подсказал князь.

— Это как? — Заинтересовался Посадов.

— Где правильней будет поставить запятую. — Уточнил князь Вадбольский.

— Ну, это как для кого!.. — Откинулся в кресле Гэлбрайтов.

— Я бы так не сказал. — Покачал головой граф Бенингсен. — Психологи относят обиду к детским реакциям на недостаток внимания и любви. Обида всегда связана с болью, когда ребёнок, да и взрослый, задет за живое. Причём недостаток любви не обязательно должен быть тотальным, скорее, это отсутствие отклика родителей на запрос ребёнка.

— Вы хотите сказать, что чувство обиды закладывается с детства? — Переспросил князь.

— Это не я. Это психологи склонны так думать. — Ответил граф, выбивая трубку.

— Чем инфантильнее личность, тем более она предрасположена к обидчивости. — Заговорил Дьяков. — Архиепископ Сан‑францисский Иоанн в своих трудах писал, что даже если нас никто не обижает, мы и тогда обижаемся. Нам иногда хочется почувствовать себя обиженными, и в этом проявляется дурная человеческая инфантильность.

— Вас этому в семинарии учили? — Съехидничал Гэлбрайтов.

— Нас многому чему учили. — Пояснил Дьяков, и добавил: — Обижаясь, мы как бы отворачиваемся от мира, от людей, считая мир плохим, несправедливым. При этом себя мы считаем хорошими, добрыми или беспомощными, слабыми.

— Масло масляное. — Сказал князь и потянулся за рюмкой.

— Как сказать!.. — Задумчиво изрёк граф, вертя в пальцах пустую трубку. — Обиду можно разделить на две категории, активную и пассивную.

— Грубо говоря, да. — Согласился Дьяков. — При пассивной, человек склонен так и сидеть в своём замкнутом мирке. Цель этого сидения — окончательно утвердиться во мнении, что мир слишком плох для него. При активной же — обижающийся хочет показать свою обиду другим. И тогда цель обиды меняет знак на противоположный то есть, заставить другого сделать по‑своему, навязать ему свою волю, своё желание.

— Да, — согласился граф. — Если человек считает себя однозначно правым, — в гордости, себялюбии, мол, я ушёл от мира, так как мир несправедлив ко мне, а значит, недостоин меня, то он, обиженный, становится в позицию жертвы. А если фантазирует о себе, будто он беспомощный и слабый, мол, защищать вы меня должны были, а не обижать, обиженный становится агрессивным.

— Хм!.. — Хмыкнул Гэлбрайтов. — В таком случае обижаться можно не только на людей, но и на Бога.

— Такая обида может закончиться печально. — Грустно заметил Дьяков.

— Обида — чувство горькое и опасное. Ведь оно стремится к возрастанию, стремится как бы «растечься» по всей душе. — Закончил свою пылкую речь граф Бенингсен.

— Вы ещё не сказали, — улыбнулся князь, — Ежели же ближний не идёт на поводу у обиженного, тот может прибегнуть к более кардинальным мерам, скажем, к мести.

— Извините, это уже слишком. — Поднял руки граф.

— Это уже преступление против любви! — Воскликнул Посадов.

— Доброе утро, господин Посадов. — Съязвил Гэлбрайтов.

— Не понял? — Взвился тот.

— Вы так долго молчали, что я, грешным делом решил, будто Вы уснули. — Пояснил свою реплику Гэлбрайтов.

— Я просто думал.

— И что же Вы надумали?

— Думаю, что те кто не понимает подноготную обиды считают, как будто перешагивать через других — это и есть основное занятие, а заодно и источник удовольствия.

— Глубокая мысль!.. — На полном серьёзе согласился Гэлбрайтов.

— Думаю, что закрыть нашу дискуссию можно так!.. — Произнёс граф. — Чтобы простить, спроси себя, что ты хотел получить в этой ситуации и не получил? И смириться с тем фактом, что желание осталось неисполненным. Да, мир не упал к твоим ногам, и ты не являешься всеобщим любимцем. А если это так, то нужно больше ценить тех, кто рядом с нами.

— Золотые слова! — Негромко воскликнул князь, и поднял рюмку. — За умение ценить окружающих тебя людей!

— Разумеется, и они несовершенны в любви и могут испытывать к нам очень непростые чувства. — Не обращая внимания на тост князя, граф продолжал ораторствовать. — Но с ними мы можем обсуждать свои проблемы и говорить о том, чего бы нам хотелось. Не в форме ультиматумов, а форме диалога. Ожидая услышать: это я могу для тебя сделать, а вот это, извини, никак. Если это трудно принять, задумайся, не идеализируешь ли ты людей, не приписываешь ли им воображаемые возможности.