Татьяна Зубачева - Аналогичный мир

Ознакомительный фрагмент

— Угрюмый!

— Да, сэр.

Снизу вверх он смотрит на надзирателя. Задремал он что ли, ведь Грегори спал в палатке и вот стоит над ним, одетый, будто и не ложился.

— Обойди стадо.

— Да, сэр.

Он послушно встал и пошёл в темноту. Это у костра ночь казалось чёрной, а так… он различает белые неясные пятна спящих телят. Огибая котловину, куда они загнали стадо на ночь, он снова выходит к костру. Грегори сидит на корточках у огня. Широкополая шляпа сдвинута на затылок, в зубах зажата сигарета. Остановившись в нескольких шагах, он смотрит, как надзиратель прикуривает от горящей веточки и кидает её в костер.

— Подойди, — Грегори резким коротким взмахом указывает ему место по другую сторону огня. — Садись.

— Спасибо, сэр.

Он садится, как приучили сидеть на полу перед господами ещё в питомнике. Опускается на колени, а затем откидывается назад и садится на пятки. Но в сапогах так неудобно, и он чуть сдвигает тело, чтобы сидеть на земле.

— Как там?

Там — это в стаде?

— Всё в порядке, сэр. Они спят, сэр.

Грегори кивает.

— Через три дня их погонят на бойню.

Это не требует ответа, и он молчит.

— А мы вернёмся в имение. Ты хочешь вернуться, Угрюмый? Ведь ты индеец, тебе наверняка охота остаться здесь, скакать на лошади и не помнить ни о чём, а? Я бы остался. Здесь вольный воздух и можно жить ни от кого не завися, на воле.

Пьян Грегори что ли, завёл разговор с рабом о воле. Как же, ответит он на такое, подставит себя под плети, ждите, господин надзиратель, поищите другого дурака, сэр.

— Из-за чего ты дрался с Губачом?

Он вздрагивает от неожиданного вопроса. Грегори ждёт, недобро щуря светлые глаза. Он нехотя отвечает.

— Приставал, сэр.

— Значит, он ещё считает себя спальником, — кивает Грегори. — А Мэтта за что бил?

На этот вопрос ответить легко.

— Он взял мой хлеб, сэр.

— Ты хорошо дерёшься, Угрюмый. Я не ждал, что ты отобьешься. Ты ведь соврал. Они били тебя втроём, — и поправляет сам себя, — хотели бить.

Чего надзиратель хочет от него, зачем этот разговор? Грегори встаёт, сплёвывает сигарету в костёр.

— Буди Осси и ещё раз обойдите стадо.

— Да, сэр.

Он легко вскакивает на ноги и оказывается лицом к лицу с Грегори.

— Приглядите, как следует, — усмехается надзиратель, — все должны попасть на бойню в лучшем виде.

Зачем Грегори все время говорит о бойне? Не всё ли равно, куда они их гонят? Он молча стоит, опустив глаза и разглядывая руки Грегори, поправляющие пояс. Красивый пояс в пряжках, заклёпках, с подвешенной сбоку плетью.

— Иди, чего встал.

— Да, сэр.

Он идёт к фургону, под который забиваются на ночь рабы.

— Осси. Вылезай.

Видно, не спал, сразу завозился, вылезая.

— Пошли к стаду.

Осси что-то неразборчиво бурчит, но идёт сзади. Уйдя подальше от костра, он спрашивает, не оборачиваясь.

— За что Мэтта пороли?

— Окурок стащил, — так же тихо отвечает Осси, и совсем шёпотом, — масса Грегори отвернулся, он и схватил. А масса Эдвин заметил.

Сейчас они на дальней стороне котловины, костёр заслонён кустами на гребне, и их никто не видит. Осси присаживается на корточки и водит рукой в воздухе, будто считает. Он опускается рядом.

— Чего тебе масса Грегори сказал?

— Через три дня в имение.

Осси вздыхает…

…Кто-то вздыхает рядом. Эркин оторвал взгляд от потолка. Алиса? Ну, чего ей, мало вчерашнего? "Ничего не поняла, и всё забыла", — сказала Женя. А ей и не надо понимать. Он тоже хорош, психанул по-полному, но уж очень испугался. А разве те белые девчонки в имении понимали? Старшая-то да, а младшая… Просто делала то, чему её учили.

Алиса заметила его взгляд, её лицо сразу оживилось, и она улыбнулась ему. Он заставил себя шевельнуть губами в ответной улыбке.

— Тебе принести чего?

— Нет, — качнул он головой, — не надо.

— А почему ты стонешь, когда спишь? Разве спать больно?

— Нет.

— А, это плохие сны, да?

— Да, — согласился он.

— А ты думай о хорошем. Мама говорит, чтобы не снилось плохое, надо перед сном о хорошем думать.

Эркин усмехнулся. Немного было у него такого, чтобы приятно вспомнить перед сном.

— Ты хочешь спать, да?

— Да.

Ответ звучит слишком резко, и Алиса начинает обиженно сползать со стула.

— Тогда я пойду.

Он уже не смотрит на неё. Думать о хорошем. А хотя бы об этом. Ему есть что вспомнить…

…После смерти Зибо сколько же прошло? Неважно. Была уже зима, с её мокрым холодным ветром, суточными дождями, несколько раз выпадал и таял снег. Всё было мокрым, склизким, холодным. Куртка не просыхала. Он заканчивал уборку, когда прибежал Мэтт и с порога заорал.

— Угрюмый! Давай скорей! В Большой Дом!

Мэтта на посылках не использовали. И с какой стати его, скотника, в господский дом зовут? И вместо ответа он обругал Мэтта, что тот ему выстудит скотную. Мэтт ответил столь же забористой руганью и повторил приказ срочно идти в Большой Дом.

— Всех велено собрать.

— На всех пузырчатки не хватит, — отмахнулся он, влезая в сапоги.

— Да не в пузырчатку, навозник, в холл.

Проходя мимо, он дал за навозника Мэтту по шее, но несильно, тот только встряхнул головой и ухмыльнулся. Через залитый холодной грязью задний двор они перебежали к Большому Дому, сбросили на рабском крыльце сапоги — куча набралась уже большая — и прошли в холл. Большой, как сортировочная в распределителе и всегда пустой, сегодня был забит рабами. Он сразу разглядел горничных и лакеев у внутренних дверей, дворовые теснились в другом углу, рядом с ними, но сами по себе стояло семеро индейцев, отработочных, вон и господские няньки. Внутренние двери приоткрылись, и кто-то невидимый вытолкнул красивую мулатку в прозрачной длинной рубашке и молодого негра в паласной форме. Ух ты, даже спальников пригнали. Он и увидел-то их впервые. По толпе рабов прошёл смутный угрожающий ропот, но никто не шевельнулся, не зная чего ждать и чего делать. Сам он встал к дворовым, сзади всех, чтоб не лезть на глаза. Стояли молча, даже не перешёптывались. Уже слышали, что русские разбили Империю, а у русских нет рабства, теперь и здесь не будет… говорено об этом, переговорено, но как шло всё заведённым порядком, так и идёт. И пузырчатка не пустует.

— Угрюмый.

Он оглянулся. А, Ролли. Ролии безобидный, с ним не страшно, он сам всех боится. Правда, и ничего серьёзного ему не скажешь — сразу всем выложит.

— Чего тебе?

— Говорят, свободу объявят, — шлёпали у его уха губы Ролли.

— Кто говорит, тот и объявит, — отмахнулся он.