Татьяна Зубачева - Аналогичный мир

Ознакомительный фрагмент

— Так, а пообедать вы, конечно, забыли.

Женя говорила нарочито строго, и он в первый момент было напрягся, но видя её улыбку ответно улыбнулся и ответил так же подчеркнуто виновато.

— Заигрались.

— А я сегодня рано закончила, — говорила Женя, одновременно целуя Алису, быстро переодеваясь за дверцей шкафа, накрывая на стол и поправляя ему одеяло. — Что-то совсем работы не было, и нас отпустили, но обещали оплатить полный день.

— Мам, а сегодня русский день, — влезла в её скороговорку Алиса. — Чего ты по-английски говоришь?

— Не чего, а почему, — поправила её Женя. — Потому что Эркин русского языка не знает. А надо говорить на том языке, который все понимают. Или ты знаешь русский? — быстро повернулась она к Эркину.

— Нет, — покачал он головой. — Так, отдельные слова.

— Вот видишь, — это уже Алисе. — Иди мой руки. — И опять ему. — Замучила она тебя?

Эркин неопределённо шевельнул здоровым плечом и, так как она ждала его ответа, попробовал объяснить.

— Непривычно очень. Но не трудно.

Женя кивнула.

Как всегда, с её приходом всё так и кипело вокруг неё, вещи как сами собой летали по воздуху, укладываясь в нужное место, одновременно делалось множество дел, она появлялась и исчезала, и он только моргал, пытаясь уследить за ней.

И вот Алиса накормлена и отправлена во двор гулять, Эркин лежит, сыто отдуваясь, в полусонном оцепенении, со стола убрано, возле печки сохнут принесённые со двора поленья, на плите греется для вечерней стирки вода, ведро из уборной опорожнено, а Женя сидит у окна с шитьём. Ему, конечно, хотелось бы, чтобы она села рядом, но он понимает: всё дело в свете.

— Ну, как ты? — Женя отрезает нитку, вскидывает на миг на него глаза и снова вся в шитье. — Отошёл?

— Да. Завтра я встану.

— Встанешь, — соглашается Женя, — но побудешь пока дома. На улицу тебе рано. Сорвёшь сердце. Алиса сильно надоедала?

— Не очень.

— Ей скучно одной. Подружек у неё нет. Не обижают, и то хорошо.

— Она мне сказала… — он запинается, не зная, как об этом сказать.

Но Женя говорит сама. И так просто, будто ничего такого в этом нет.

— Что она "недоказанная". Да, так всегда пишут, когда нет сведений об отце, а по внешности — белая. Ты же знаешь.

— Да.

— Я старалась не попасть в Цветной квартал. Это ж как клеймо. Если б не война, меня б с ней загнали туда, а так… в последнее время за этим так строго не следили.

Эркин молча кивал. Она подняла его рубашку, быстро оглядела её, нашла ещё одну дырку и опять разложила на коленях.

— Как глаз? Видит?

Эркин закрывает ладонью левый глаз и осматривает комнату правым.

— Видит. И рука зажила.

— Мг, то-то ты ею не шевелишь.

— Шишка долго болит. А сустав цел.

Она быстро вскидывает на него глаза, улыбается его залихватскому тону и продолжает шить, улыбаясь. И он молча следит за ней.

Женя встряхнула рубашку.

— Ну вот. Швы я все сделала, и пуговицы, а ткань хорошая. Сейчас брюки посмотрю. Вроде, они целые.

Эркин кивнул. В общем, он следил за собой, и, уходя из имения, переоделся во всё новое, даже рубашку взял господскую, но поспал на земле, потолкался по дорогам — всё и обтрепалось.

— Сапоги я твои смотрела. Совсем крепкие. Я отмыла их. Надо бы промазать, чтоб не текли. Но нечем пока.

— Это потом, — кивает он.

— И куртка мало пострадала. Только грязным все было — ужас! — Женя говорит спокойно, будто и вправду это нормально, когда белая отчитывается индейцу за его одежду.

Он знает, что первым ему спрашивать не положено, но её слова о куртке заставили его вспомнить то, о чём он почти забыл.

— Женя, — нерешительно начал он.

— Что?

— Там у меня была… справка, об освобождении… она…

— Цела она, — сразу подхватывает Женя. — Цела. Я её в комод пока убрала.

Эркин облегчённо вздыхает. И второй вопрос выскакивает неожиданно легко.

— Ты давно здесь живешь?

— Два года с небольшим, — сразу отвечает Женя.

— А… а оттуда ты давно уехала?

Женя не сразу поняла, о чём он спрашивает, а потом улыбнулась той мягкой улыбкой, какой улыбаются воспоминаниям.

— Я там и не жила, — она рассмеялась над его недоумением и стала объяснять. — Я училась тогда и жила в студенческом городке. Паласа там не было, и девочки ездили в Мейкрофт. И меня однажды уговорили.

— Мейкрофт, — повторил Эркин. — А я и не знал.

— Не знал города, в котором живёшь? — удивилась Женя.

— Я не жил, — в его голосе помимо воли зазвучала горечь. — Я в Паласе работал. Нас когда продают, не говорят, куда.

— Продавали, — поправила Женя.

Он не сразу понял её, а, поняв, улыбнулся.

— Я ещё не привык.

— Привыкай, — засмеялась Женя. — Да, а сапоги ты так и носил на босу ногу?

— Нет, только у меня портянки украли.

— Портянки украли, а сапоги оставили? — удивилась Женя.

— Сапоги я под голову положил, — мрачно ответил Эркин, — а портянки оставил, — и вдруг усмехнулся. — На сапогах я проснулся. Ну, когда за них дёрнули.

Потерю портянок он переживал долго. Ноги собьёшь — потом с ними долгая морока, и портянки совсем новые крепкие. Но прямо с ног смотали, а он не проснулся. Это было обиднее всего.

— Ладно, — перебила его мысли Женя. — Раз ты к портянкам привык, я тебе найду. А то носки есть.

— Да, — он приподнялся на локтях, — а кто это дал? Ну, рубашки, трусы. Ты не сказала.

— Доктор Айзек.

— Доктор Айзек, — повторил он, запоминая. — Это он для меня дал? Ты ему рассказала обо мне?

— Нет, — Женя даже отложила шитьё и подошла к нему, села на край кровати. — Нет, я просто сказала, что интересуюсь медициной, и немного рассказала. Не о тебе, а о болезни. Ты тогда в жару лежал. Понимаешь? — Эркин кивнул. — Я не знаю, что он понял, но он дал мне лекарства, эти пакетики с таблетками. А потом, как раз в день перед грозой встретил на улице, дал этот свёрток. Понимаешь, это то, что нужно, а покупать в магазине я не могу, сразу разговоры всякие пойдут, — Эркин часто закивал, — и это не костюм, который можно опознать. И вещи целые, но ношеные, ну… ну, никто не заподозрит.

— Да-да, я понимаю.

— Я ему ничего не говорила, он сам догадался. Как? — Женя пожала плечами. — Убей, не пойму.

Эркин высвободил из-под одеяла правую руку, осторожно коснулся её руки.

— Ему можно… Нет, не так. Ты ему доверяешь?

— Не знаю, Эркин. Я его сегодня видела. Он только поздоровался издали, и всё. Знаешь, его все знают, и я о нём ничего плохого не слышала. Ни от кого.

Она обеими руками держала его большую кисть и немного покачивала её как бы в такт словам. Каждое покачивание отзывалось в плече болью, но он не замечал этого.