Татьяна Зубачева - Аналогичный мир

Ознакомительный фрагмент

— Ты чего так рано вскочил?

Он резко обернулся. В дверях кухни стояла Женя.

— На вот. Не ходи голым.

Он взял трусы, неловко натянул.

— Ты что, — удивилась его неловкости Женя, — никогда трусов не носил?

— Нет, в Паласе, иногда, — на последних словах он справился с голосом и смог продолжить, — не трусы, а шорты. Ну, обрезанные штаны.

— Ясно, — кивнула Женя, — подожди, я тебе резинку подтяну.

Трусы и в самом деле были ему слишком свободны и сваливались. Женя спокойно подошла вплотную к нему.

— Руки убери.

Он послушно заложил руки за спину. Она отогнула верхний край и подцепила ногтями резинку. Эркин стоял, опустив голову, и молча смотрел, как она вытягивает резинку, собирая трусы в сборку.

— Так хорошо? — подняла она на него глаза.

Он молча кивнул. Женя завязала узел и отпустила его.

— Вот так, — и повторила. — Не ходи голым.

Он опять кивнул, а она продолжала.

— Твоё высохло всё. Сегодня я рано заканчиваю, вечером зашью, где надо. А ты сегодня полежи ещё. И сейчас иди, ложись, а то опять простынешь.

Она говорила так, будто ничего и не было, и он не посмел и обмолвиться о вчерашнем. Ему велели уйти и лечь. Он сделал, как велено. Хотелось есть, но он привычным усилием задавил голод. Зазвучал голосок Алисы. Он невольно дёрнулся от него как от удара. Шаги, голоса, звяканье посуды… Рука Жени коснулась его волос.

— Эркин…

Он заставил себя спокойно открыть глаза.

— Садись, поешь.

Из-за стола на него смотрела румяная мордашка Алисы. Он отвернулся. На всякий случай. Есть, сидя в постели, было не очень удобно, но ведь главное — еда. Горячая каша, от каждого глотка тепло по телу… Глядя, как он выскребает тарелку, Женя засмеялась.

— Сейчас ещё дам. Вот, держи, — и по-русски, — Алиса, тебе дать?

— Не-а!

Женя заметила, как он напрягается, как только Алиса заговорит, и нахмурилась.

— Ладно, как хочешь. Иди на кухню, мойся, вся перепачкалась.

Когда Алиса вприпрыжку убежала на кухню, подошла к нему.

— Вот молоко, вот таблетки. Вчера не принял.

Он затравленно поднял на неё глаза, покорно проглотил таблетки, запил их молоком и, не отводя от неё взгляда, лёг.

— Не сердись на Алису. Она в твоих страхах не виновата.

— А я? — вдруг вырвалось у него.

— И ты, — горько улыбнулась Женя. — Никто не виноват, что жизнь такая. А Алиса… она ничего не поняла и уже всё забыла.

— Я понимаю, — он попытался улыбнуться, — но это сильнее меня.

— Пересиль и это, — пожала плечами Женя. — Пожалуйста, Эркин. И без этого хватает… — она оборвала фразу и продолжила другим тоном, — Ты полежи ещё сегодня, хорошо?

Он кивнул и отвернулся к стене.

Женя собиралась на работу. Уже привычные шумы, непонятные русские слова, шаги… и тишина. Он остался один. Ненадолго, вон уже опять детские шаги на лестнице и стук закрывающейся двери. "Не надо, — мысленно попросил он. — Не подходи, не могу я". Она словно услышала его, не подошла. Возится в своём углу…

А Эллин права. "Гроза освежает". Город выглядел чистым и умиротворённым. Наконец показалось солнце, блестели и искрились лужи, в щелях на тротуаре торчали ярко-зелёные стрелки травы. И встречные казались так же промытыми вчерашним ливнем. Но Жене было как-то не по себе, будто что-то мешало, беспокоило. Она догадывалась что именно, но думать об этом, это значит опять войти во вчерашнее, а она твёрдо решила забыть об этом, решила, что этого и не было. А решения надо выполнять.

Сегодня Женя была очень активна и усердна в общей беседе, хотя говорили о сущих пустяках. Но любая более серьёзная тема могла нарушить то зыбкое равновесие в ней самой, какое установилось с таким трудом. И весь утренний разговор не удержался у неё в памяти. Будто и не с ней это происходит.

Эркин лежал, отвернувшись к стене. Засыпал и просыпался толчком от вновь и вновь вспыхивавшего страха, от чудящихся прикосновений. И сны, неровные, оборванные, от которых болела голова и мучительно ныла грудь. Будто избили его. Как же он мог так сорваться? Держался, в имении ни один надзиратель не выжал из него просьбы о пощаде, ни один раб не услышал от него жалобы… Держался. И вот… Когда эта сволочь беломордая била его, держался…

…Он не ждал ничего такого, и когда трое белых в странной форме заступили ему дорогу, он спокойно остановился. Они молча подходили к нему, и он поздно заметил, что ещё четверо подошли сзади. Он ждал вопроса, даже угроз, а его стали бить. От первого удара он отклонился, но когда его схватили сзади за плечи и руки и придержали, подставляя под хлыст, понял, что осталось одно… и вскинул голову навстречу удару. И не упал, его сбили с ног и били уже на земле, топтали. С пьяным радостным хохотом…

…Эркин застонал и сразу услышал лёгкие детские шаги. Опять, опять он не сдержался и вот…

— Эрик…

Он замер, зажмурившись. Может, может примет за спящего и уйдёт…

— Эрик, открой глаза, мне страшно.

Он молча ждал.

— Эрик, не сердись. Тебе больно, да?

В голосе Алисы звенели слёзы. И он не выдержал. Повернулся на спину и открыл глаза.

— Ну что тебе?

— Эрик, я нечаянно, я не хотела.

— Чего? — не понял он.

— Ну, — она осторожно указала пальцем на его глаз. — Я ударила тебя. Я не хотела, правда. Ты не сердишься?

Он смотрел на неё и словно не мог понять, о чём это она говорит. Чего она хочет от него? Алиса шмыгнула носом, удерживая слёзы.

— Нет, не сержусь.

Он сказал это, лишь бы она отвязалась, но она поверила. Глаза сразу высохли, только щёки мокро блестели.

— Я тебе морсу принесу. Там ещё есть? Хочешь?

Он промолчал, но она уже убежала и вскоре вернулась с полной кружкой.

— Вот, пей.

Щёки у неё перепачканы морсом. Видно, сама пила прямо из кастрюли. Он пил маленькими глотками, преодолевая боль в груди.

— Спасибо, — выдохнул он, допив.

— На здоровье, — ответила она, забирая кружку. — Я сейчас отнесу и вернусь. Ты не спи, ладно?

— Почему?

— Ты так стонешь, когда спишь. Мне страшно.

Он усмехнулся её просьбе. Стонать нельзя. Рабские стоны мешают белым господам отдыхать.

Когда Алиса вернулась из кухни, он лежал на спине, глядя в потолок остановившимся взглядом. Это тоже было страшно, но она не рискнула звать его. Алиса залезла на стул у кровати, но он не заметил её…

…Горький запах дыма и вянущей умирающей травы. Звёздное небо и рыже-золотое пламя костра. Кричит ночная птица, да изредка всхрапнёт какая-то из лошадей. Он сидит у огня, обхватив руками колени и положив голову на руки. Губач и Осси спят. Заснул и Мэтт. Или молча терпит. Во всяком случае, его стонов больше не слышно. После окрика из палатки Мэтт замолчал.