Росомаха. Том 5 - Андрей Третьяков
Вероника стояла у доски, когда я вошёл. Она была бледна, пальцы сжимали указку так, что побелели костяшки, и смотрела она на пустые парты с таким выражением, будто ждала приговора. На ней было простое, тёмное платье, волосы собраны в узел, и в этом образе было что-то трогательное, почти беззащитное.
— Волнуетесь? — спросил я, присаживаясь на первую парту.
— Очень, — она не стала отрицать. — А что, если они не придут? Что, если я не смогу? Что, если…
— Не смогут, — я перебил. — Вы знаете больше, чем любой учитель в округе. А дети придут. Я видел вчера матерей, они уже записывали своих.
— Я слышала, — она опустилась на стул. — Василий Иванович говорил. Но всё равно… страшно.
— Это нормально, — я посмотрел на неё. — Я тоже боялся, когда первый раз вышел на изнанку. А потом вышел ещё раз. И ещё. Страх не уходит, но вы учитесь с ним жить. Главное — делать то, что нужно, несмотря на него.
Она кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на благодарность.
В этот момент дверь открылась, и на пороге появился Бродислав. Он был в рабочей одежде, с какими-то досками под мышкой, и вид у него был такой, будто он зашёл случайно, по делу.
— Здравствуйте, — сказал он, чуть смутившись, когда увидел меня. — Я это… парты принёс. Там две сломались, я починил.
— Спасибо, — Вероника встала, подошла, принимая доски. — Вы не должны были… я бы сама.
— Тяжело, — он покачал головой. — Я лучше. И потом, мне не трудно.
Они стояли рядом, и в их молчании было что-то, от чего я почувствовал себя лишним. Я тихонько встал и вышел, оставив их наедине. Из-за двери услышал, как Бродислав сказал:
— А это ещё одну надо подтянуть, ножка шатается. Я завтра приду, поправлю.
— Спасибо, — голос Вероники был тихим, но я уловил в нём что-то, чего не слышал раньше. Спокойствие.
Я улыбнулся и пошёл дальше.
Дети пришли не сразу. Сначала робко заглядывали в дверь, оглядываясь на матерей, которые оставались на улице, потом, осмелев, рассаживались по партам. Их было немного — человек десять, разного возраста, от малышей, которые едва доставали до стола, до парней, которым, наверное, уже хотелось работать, но родители настояли на учёбе.
Я стоял в коридоре и смотрел в окно, как Вероника начинает урок. Сначала её голос был тихим, неуверенным, но постепенно, видя, что дети слушают, что они не смеются, а тянут руки, чтобы ответить, она распрямилась, заговорила громче, твёрже.
— А она справится, — голос Василия раздался за спиной.
— Справится, — я не оборачивался. — Ты зачем пришёл?
— Проверить, — он встал рядом. — Бродислав Сергеевич вон парты чинит, а я решил, может, свечи нужны, бумага, чернила. Детям-то писать надо.
— Хорошо, Василий, — я хлопнул его по плечу. — Займись.
Он кивнул и ушёл, а я ещё постоял, слушая, как Вероника объясняет буквы, как дети хором повторяют за ней, и чувствовал, что в этой простой, будничной сцене есть что-то важное. То, ради чего стоило строить деревню, растить род, бороться с теми, кто хотел его уничтожить.
Когда я вышел, Бродислав уже заканчивал с партой. Вероника стояла рядом, держа инструмент, и они о чём-то тихо говорили. Я не стал подходить — только кивнул издали и пошёл к машине.
К Арине я заехал уже ближе к обеду. Её мастерская разместилась в бывшем складском помещении на южной улице — Василий нашёл его, когда начал искать, где бы разместить новую затею Арины. Здание было старым, но крепким, с высокими потолками и большими окнами, которые выходили на восток. Света здесь было много, и сейчас, в середине дня, он заливал комнату золотистым потоком, делая её почти праздничной.
Внутри пахло тканью, красками и чем-то ещё — тем особым запахом, который бывает только в местах, где рождается что-то новое. Столы были сдвинуты к стенам, на них лежали рулоны материи, коробки с нитками, деревянные болванки для примерок. В углу стояла большая корзина с обрезками, и кто-то уже успел набить её почти до краёв.
Сама Арина была в центре этого хаоса. Она стояла у стола, разложив перед собой куски какой-то плотной, тёмной ткани, и что-то объясняла двум женщинам, которые слушали её с вниманием, которое бывает только у тех, кто уважает мастера.
— Нет, нет, — она взяла в руки мел, быстро набросала линию на ткани. — Здесь шов должен идти не прямой, а косой. Иначе в движении будет тянуть. Понимаете? Вот смотрите…
Женщины закивали, и Арина, заметив меня, подняла голову.
— А, барон пожаловал! — в её голосе прозвучала насмешка, но глаза улыбались. — Заходи, заходи, не стесняйся. Посмотри, что мы тут натворили.
Я подошёл, оглядывая готовые образцы, которые висели на вешалках у стены. Куртки, жилеты, какие-то странные на вид, но явно удобные штаны с множеством карманов. Всё было сшито аккуратно, крепко, без лишних украшений.
— Для охотников? — спросил я, трогая ткань. Она была плотной, но не жёсткой, и на ощупь казалась тёплой.
— Для охотников, — Арина кивнула. — И для тех, кто на изнанку ходит. Травницы вон уже спрашивают, когда мы для них сошьём. Говорят, в ватных телогрейках неудобно, а в кожаных штанах холодно.
— А это из чего? — я показал на куртку.
— Лён с добавлением шерсти, — она подошла ближе, взяла куртку в руки. — Травницы пропитывают специальным составом, чтобы воду отталкивала. Не магия, конечно, но лучше, чем ничего. А вот здесь, — она показала на нашивку на плече, — можно будет закрепить артефакт. Я уже говорила с Олегом, он обещал что-то придумать.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно, — она посмотрела на меня. — Если уж делать, то делать хорошо. Чтобы наши люди возвращались с изнанки не с обмороженными ушами, а в нормальной одежде.
В этот момент из угла комнаты, где стояла небольшая печь, раздался голос Лили:
— Арина, помоги! Здесь край опять сыплется!
Мы обернулись. Лиля стояла у печи, держа в руках кусок ткани, и выглядела сосредоточенной до предела. Её магия огня оказалась полезна для обработки краёв — она аккуратно оплавляла их, чтобы нитки не распускались, и
