Убийца Богов - Алимран Абдинов

— Р-рикон, — просипел я, пытаясь вдохнуть. — Рёбра. Рёбра!

— Ой, — он отпустил меня, виновато улыбаясь. — Прости, босс. Увлёкся.

Я отдышался, потирая грудную клетку. Характеристики упали до пятнадцатого уровня, и медвежьи объятия Рикона ощущались, как объятия промышленного пресса.

— Ты помнишь, что произошло? — спросил я.

Рикон нахмурился. Почесал обрубок правой руки — привычный жест, который он делал, когда думал.

— Помню… свет. Бирюзовый. И голос, который сказал «архивация». А потом — как будто кто-то стирает рисунок с доски. Меня стирали, босс. По кусочкам. Сначала ноги, потом тело, потом голова. И последнее, что я видел — ваше лицо. И я подумал: «Хрен с мной, главное, чтобы босс выжил». А потом — темнота. И тишина. Долгая такая тишина, как будто тебя положили в коробку и забыли.

Он замолчал. Его весёлое лицо посерьёзнело.

— А потом — свет. И ваш голос. И вот я тут, — он обвёл рукой пространство. — Где «тут», кстати?

— Далеко, — ответил я. — Очень далеко от всего, что ты знаешь. Садись. Разговор будет длинным.

* * *

Я рассказал ему всё. Хранитель Знаний, Tabula Rasa, сброс до первого уровня, прокачка с нуля, башня с рисунками, Элара, «Эхо Памяти» и «Воскрешение из Памяти». Рикон слушал, не перебивая — что для него было подвигом, сравнимым с убийством дракона.

Когда я закончил, он помолчал. Долго, по риконовским меркам — секунд пятнадцать. Потом сказал:

— Значит, я не призванная душа?

— Нет.

— Не привидение?

— Нет.

— Не какая-нибудь иллюзия?

— Точно нет.

Рикон посмотрел на свою руку — левую, единственную. Сжал кулак. Разжал. Сжал снова.

— Я чувствую, — сказал он тихо. — Чувствую холод, чувствую запах костра, чувствую боль в плече, там, где была рука. Когда я был призванной душой, я не чувствовал ничего. Двигался, дрался, говорил — но не чувствовал. А сейчас…

Он вдруг широко улыбнулся. Той самой улыбкой — простой, глуповатой, неотразимой, — от которой хотелось улыбнуться в ответ, даже если мир вокруг рушился.

— Босс, я живой! — он хлопнул себя по груди. — Живой, мать его! По-настоящему!

— Рикон, тише, — Ким метнула в его сторону предупреждающий взгляд. — Ты привлечёшь каждого монстра в радиусе километра.

— Ким! — Рикон повернулся к лучнице, и его лицо расплылось в такой широкой улыбке, что, казалось, голова развалится. — Ким, ты тоже тут! Босс, вы и Ким вернули? Красота!

— Не «и Ким вернули», — поправила она сухо. — «Господин Дункан вернул меня первой, потому что я полезнее в разведке». Логика, Рикон. Логика.

— Ну конечно, «логика», — Рикон фыркнул. — А вот я бы сказал, что босс вернул нас, потому что скучал. Правда, босс?

Я промолчал. Потому что он был прав. И Ким, судя по тому, как она отвернулась, это знала.

* * *

Рикон в бою стоил троих. Даже без прежних уровней, даже воскрешённый из памяти, он сражался с яростью берсерка и точностью часового механизма. Его однорукий стиль боя — секира в левой, обрубок правой для баланса — был уникален и непредсказуем. Монстры, привыкшие к симметричным противникам, не знали, с какой стороны ждать удара.

С ним и Ким мы стали настоящей боевой группой. Ким ослабляла врага с дистанции. Рикон принимал на себя основной удар, провоцируя монстров рёвом. Я добивал, целясь в уязвимые точки. Элара караулила, предупреждала, приносила воду и ягоды. Четыре человека, четыре роли, ни одного лишнего звена.

Прокачка ускорилась. С тремя бойцами мы могли атаковать монстров, которых я раньше обходил стороной. Горные огры семнадцатого уровня, стаи призрачных волков, каменный голем в заброшенной штольне — каждый бой давал больше опыта, чем десяток троллей.

Внимание! Получен Уровень 16.

Внимание! Получен Уровень 17.

Внимание! Получен Уровень 18.

Внимание! Получен Уровень 19.

Внимание! Получен Уровень 20.

Пять уровней за два дня. Раньше это занимало четыре-пять.

Двадцатый. Снова. Я вложил всё в интеллект. Мана — пятьсот двадцать. Достаточно.

Третье воскрешение.

Я вернул Княгиню Шафак.

Это было… иначе, чем с Ким и Риконом. Шафак не была моим другом. Не была союзником в привычном смысле. Она была оружием — язвительным, надменным, невероятно могущественным оружием в виде отрубленной женской головы с телекинезом.

Но здесь, в этом мире, она материализовалась иначе. Не головой. Целиком. Полноценная женщина — высокая, статная, с тёмными волосами до пояса и глазами цвета грозовых туч. Она стояла передо мной, обёрнутая в пыльную мантию из ниоткуда, и смотрела на свои руки с выражением, которое я могу описать только как ошеломлённый гнев.

— Что. Это. Такое, — каждое слово падало, как удар молота. — Где я? Где мой трон? Где мои подданные? И почему у меня есть тело⁈

— Долгая история, — начал я.

— У меня вечность, — отрезала Шафак, скрещивая руки — обе, целые, функциональные — на груди. Потом замерла, глядя на собственные пальцы. Пошевелила ими. Сжала кулак. И на её лице, обычно маске аристократического презрения, проступило нечто хрупкое, почти детское.

— У меня… есть руки, — прошептала она. — И ноги. И… — она коснулась своей шеи. Целой, не обрубленной шеи. — Как?

— Я вернул вас из памяти, — объяснил я. — Но не такой, какой вы были — отрубленной головой. А такой, какой я вас помнил в лучшие моменты. Целой.

Шафак смотрела на меня. Долго, пристально, как смотрят на человека, который только что совершил невозможное — с подозрением, уважением и злостью одновременно.

— Ты… вернул мне тело, — её голос дрогнул. Потом она выпрямилась, вскинула подбородок и голос снова стал ледяным: — Не воображай, что я тебе за это благодарна. Я — Княгиня Шафак, наследница Великого Дома Аберкони. Я никогда никому не бываю благодарна.

Рикон, стоявший позади, наклонился к Ким и громко прошептал:

— Она всегда была такой стервой.

Шафак вытянула руку. Рикона подняло в воздух и перевернуло вверх ногами. Телекинез работал.

— Кого ты назвал стервой, однорукий?

— Никого! Никого, госпожа! Босс, скажите ей! — Рикон болтался в воздухе, как сосиска на крюке, его секира свисала на ремне.

— Шафак, опусти его, — сказал я устало.

Княгиня фыркнула и небрежно уронила Рикона на землю. Тот приземлился на задницу с глухим «ох» и поспешно отполз подальше, бормоча что-то о «неблагодарных ведьмах».

Элара, наблюдавшая за сценой